Массачусетсе, Коннектикуте и Вермонте. Я полагаю, что около двадцати восьми из них погребены под домом, в восьми могилах, следующих линиям фундамента. Остальных я эксгумировал и кремировал — их прах я развеял под большим дубом на северной границе владений, рядом с кладбищем Тиллинхэста. За свою жизнь я носил много имён, но теперь я вернулся к своему собственному — я родился Статли Тиллинхэстом, и именно это имя я намерен использовать сейчас.
Рассказ о моей жизни, возможно, в некоторой степени объяснит мои поступки. Я представляю, что это покажется странной историей, едва ли правдоподобной. Я могу лишь изложить её здесь. Раскопки подвала дадут больше свидетелей.
Я начну с краткого описания моего рождения и детства, до достижения совершеннолетия и вступления в приход и управление участком Тиллинхэста после смерти моих родителей.
Я родился у преподобного Статли Тиллинхэста и его жены Терезы (урождённой Уолш). Я был их единственным живым ребёнком. Моя мать потеряла троих других детей, безымянных. Моя мать говорила мне, что я был необычным младенцем. Я не плакал при рождении, более того, я был почти неподвижен, говорила она, и холоден на ощупь. Она и акушерка боялись, что я родился мёртвым. У меня также был полный набор зубов с рождения. Мой отец был пастором церкви Тиллинхэста, независимого протестантского прихода, основанного его дедом. Это было средоточием нашей жизни и в некотором смысле нашим семейным делом.
Именно основание церкви впервые привело нас в Уксфорд — привело моего прадеда, я имею в виду. Он был человеком огромной убеждённости, но его верования и учения носили своеобразный характер, который отделял его от любых установленных, более традиционных групп: его принципы не позволяли этого, равно как и ортодоксии любых деноминаций, которые могли бы его принять. Родившись в Европе, он сначала приехал в Род-Айленд, а затем, в свою очередь, в Уксфорд как в места, где такой человек, как он, мог бы действовать с некоторой степенью свободы. Свобода, как я теперь понимаю, была рождена частной жизнью, или тем, что в прошлом мы назвали бы секретностью. Хорошие заборы — хорошие соседи, гласит поговорка, и заборы в Уксфорде — одни из лучших в штате; заборы в Род-Айленде — одни из лучших в стране. И Америка в ранние дни была не чем иным, как заборами. Здесь человек может быть независимым, может жить как ему заблагорассудится, не тревожимый другими и не наблюдаемый. Изначально его церковь процветала в этой среде.
Мне потребовалось много времени, чтобы осознать всё это, потому что в детстве церковь Тиллинхэста так доминировала в каждом моём действии, в каждой моей мысли, что я был не более способен её воспринимать, чем способен воспринимать воздух, которым дышал. Мои первые школьные годы были первым разом, когда я осознал, что не все живут так, как я. Пример: мои родители учили меня, что я всегда должен воздерживаться от насилия — отмщение принадлежит Господу — и что лучше смиренно принять смерть, чем поднять руку на ближнего своего. Правила легко понять детям, и в лоне моей семьи это правило было достаточно легко соблюдать. Не так в школе. Моим одноклассникам потребовалось всего несколько недель, чтобы понять, что я не буду отвечать ни на какие насмешки и даже на удары. Моя инертность, казалось, провоцировала их, и один мальчик в особенности не мог выносить моего широко раскрытого взгляда, когда он бил меня. Моя пассивность подстёгивала его. Она вдохновляла его на всё более и более изощрённые акты насилия. За первые четыре года в школе он стал довольно жестоким и изобретательным в способах причинения мне боли. Я скрывал свои травмы как мог, но когда их нельзя было скрыть и меня спрашивали о них дома, я просто отвечал, что мальчики в школе хотели драться, а я не дрался с ними. Мои родители находили это объяснение удовлетворительным. Они не хвалили меня, но и не наказывали, что в те дни было для меня почти одним и тем же.
Однажды, летом года, когда мне исполнилось десять, мальчик загнал меня в угол по дороге из школы. Из своей сумки он достал небольшой топорик. Он сообщил мне, что намерен отрубить мне палец. Когда он протянул руку, чтобы схватить меня, я сжал кулак и ударил его изо всех сил по лицу. Он упал, и я опустился на колени и бил его снова и снова, пока не устал и не заболели костяшки. Удар по нему был похож на то, как если бы я сбросил тяжёлую ношу. Затем другие мальчики начали оставлять меня в покое. После этого я не доверял своим родителям так, как раньше. В моём разуме возникли вопросы и сомнения, в то время неосязаемые, как паутина, едва сформулированные или осознанные. Но в последующие годы они росли.
Вскоре после этого начались проблемы с церковью Тиллинхэста.
Когда мне было тринадцать лет, один мужчина из нашего прихода повесился после воскресной службы. Его вдова сказала, что он был не в духе, когда они вернулись домой, выглядел тихим и бледным и почти ничего не съел из обеда, который она подала. Когда еда закончилась, он сидел на крыльце и курил трубку, затем ушёл на прогулку, не сказав, куда идёт и когда вернётся.
Она подняла тревогу, когда он не вернулся к вечеру, и соседи отправились искать его по городу, вдоль дороги, через лес. В ту ночь не было луны, и они не осмеливались заходить далеко среди деревьев. В полночь они вернулись домой и планировали возобновить поиски утром. Нужды не было. Дочь мужчины вышла рано утром доить корову и нашла его в амбаре, висящим на балке. Она позвала мать, и вместе им удалось срезать его. Они уложили его на солому, сняли петлю с шеи и спрятали, бросив в пруд за их фермой, утопив в иле длинными вилами. Они надеялись сохранить достоинство мужчины, но когда прибыли другие — соседи, местный врач и его сын, мой отец, я сам, — было очевидно, что произошло.
Несмотря на мольбы
