выбора, кроме как прикоснуться к ней тогда, чтобы удержать её и предотвратить дальнейшие повреждения. Бритву я спрятал внутри корпуса напольных часов в гостиной внизу. Я перевязал рану как мог, борясь со своим отвращением к прикосновениям, но уже через полтора дня мне стало ясно, что она инфицировалась. Я вызвал местного врача — моего друга Джона Конвея, — как только понял это. Но он мало что мог сделать.
В свой последний день моя мать снова начала смеяться. Она была слаба от голодания и инфекции, и сначала её смех был мягким и лёгким. Он становился громче в течение дня. К концу я не мог сказать, смеётся ли она или звук означал что-то другое. Она сказала мне, что видит фигуры, которые вышли из леса, пересекли лужайку и теперь даже забираются в окно.
В тот вечер она умерла. Я думал, что должен что-то почувствовать, должен заплакать. На самом деле я чувствовал лишь внутреннюю пустоту, которая была облегчением после страха и страданий её болезни, и которая казалась ближе всего к лёгкой скуке. Я был рад, что в доме наконец воцарилась тишина. В любом случае, это чувство пустоты облегчало работу. Я омыл её, одел и уложил на кровать. Я обнаружил, что в смерти мой страх перед прикосновением к ней исчез. Она ушла из тела — это была вещь, она больше не внушала мне благоговения или страха.
На следующее утро мой отец, конечно, вернулся. Я встретил его у входной двери, всё ещё в своём оцепенении, и сказал, что моя мать умерла. Он поднялся в её комнату и долго сидел у кровати. Сам он лёг очень поздно, поэтому я не придал значения тому, что он спал долго на следующее утро: у него было долгое путешествие, ужасные новости и поздняя ночь. В конце концов, почти в полдень, я постучал в его дверь. Ответа не было, и я вошёл. Он умер ночью. Когда Конвей осмотрел его, он сказал, что не может сделать определённого вывода. Такое иногда случается — внезапная болезнь, слабость сердца, сильный шок.
Я провёл похороны моих родителей сам — это был мой первый акт как пастора церкви Тиллинхэста. Их похоронили на маленьком частном кладбище за домом, рядом с могилами детей, которых потеряла моя мать.
После его смерти я перебрал бумаги отца и обнаружил, что ему не удалось получить дополнительные средства для церкви. Я также узнал точно, сколько денег осталось. Было облегчением видеть невозможность этого: я представил, что меня заставят продать всё и найти какое-нибудь занятие, вероятно, в Провиденсе или, возможно, даже в Нью-Йорке. Это казалось мне привлекательным. Я воображал себя банковским клерком, продавцом книг, даже учителем. Хотя это было слишком смутно и неопределённо, чтобы представить с какой-либо ясностью, это будущее, к которому я был принуждён, радовало меня. Я с нетерпением ждал, чтобы узнать, кем я стану. Глупость — знай я, что меня ждёт, я бы боялся этого.
Странный шум.
Шаги, подумал Тиллинхэст, по гравию перед домом. Он уронил ручку, и она скатилась со стола на пол. Его рука свело от письма, глаза щипало. Он закрыл их и прижался костяшками пальцев к векам. Тиллинхэст поднялся с места и выглянул в маленькое окно кабинета, выходящее на подъездную дорогу и его припаркованную машину. Он приблизился к окну, следя, чтобы тот, кто торчал снаружи, не увидел его. Когда он встал плечом к стене, окно в футе перед ним, Тиллинхэст остановился. Затем, очень медленно, всё время глядя в окно, он наклонился вперёд.
Глава восьмая
Снаружи стоял мужчина, чуть поодаль от фасада дома, вытянув шею, чтобы заглянуть в окна верхнего этажа.
Тиллинхэст выпрямился, снова прячась. Его не заметили. Но ему удалось хорошо разглядеть мужчину, стоящего перед домом, и он узнал его. Он был на кладбище, разговаривал с женщиной в красном пальто. Разговаривал с Сарой, сказал себе Тиллинхэст. С Сарой. Та же длинная чёрная куртка, те же вьющиеся волосы, собранные в хвост на затылке. Блестящие кольца из нержавеющей стали на пальцах.
Было много таких, как он, людей, которые торчали на кладбище, где находилась могила Лины, и других подобных, которые делали отпечатки надгробий с помощью мясной бумаги и мела, разбрасывали мусор, безделушки и пивные банки. Но этот мужчина был первым, кто пришёл к дому. Тиллинхэсту это не понравилось.
Он вышел в коридор и поднялся по лестнице, по верхнему коридору и в комнату девушки. Там не было окон на переднюю часть дома, но два выходили в сад сзади. Тиллинхэст осторожно подошёл к окнам, осматривая лужайку внизу — там никого не было. Успокоенный, он задёрнул шторы. Они порвались, когда он их закрывал: ткань стала хрупкой от времени и солнечного света. Придётся так.
Тиллинхэст подошёл к девушке, которая лежала неподвижно в кровати. Её дыхание всё ещё было тяжёлым, и она снова потела, одеяло было сдвинуто набок, обнажая грудь. Он снова подоткнул его ей на плечо. Она пошевелилась, но не открыла глаз. Затем он посмотрел на камин и подивился тому, каким глупым он всё ещё может быть, даже после всего этого времени, всей этой практики оставаться незаметным.
Там горел огонь, а это означало, что из трубы шёл дым, и дым этот, безусловно, был виден мужчине внизу. В нежилых домах не бывает огня. Иногда перед ними стоят машины, это нормально, но никогда — огня. Ни в камине, ни дыма из трубы.
Ничего нельзя было поделать. Закрыть огонь не имело смысла. Стоило ли продолжать сидеть тихо? Стоило ли выйти и встретиться с мужчиной? Какой в этом был смысл? Он сел, скрестив ноги, у кровати девушки и прислонился спиной к ней. Он будет ждать здесь, слушая её дыхание. В нём всё ещё
