вечно.
Тиллинхэст снова изучил таблицу цифр перед собой, которая показывала основную сумму, проценты (начисляемые ежемесячно и зачисляемые ежегодно), выплачиваемые комиссионные за управление, пособие на содержание церкви, которое в конечном счёте доставалось ему. Деньги, взятые в целом, были больше, чем человек мог бы когда-либо потратить. Определённо больше, чем он мог потратить между настоящим моментом и концом года, когда воздух будет сухим и холодным, а внутренности дома высохнут. И всё это от трёх тысяч, которые Муни оставил в своём завещании. Поразительно, как вещи могут расти, если дать им достаточно времени.
Он задумался, не оставить ли их девушке.
Это было глупо, это было невозможно. Но деньги. Они должны были куда-то пойти, а у неё была его фамилия.
Взяв другой лист бумаги из стола, Тиллинхэст поставил дату вверху страницы, а затем аккуратно, разборчиво написал: Я, Статли Тиллинхэст, оставляю всю стоимость Траста Тиллинхэста, а также любую собственность, связанную с поместьем Тиллинхэста, Саре Тиллинхэст, родившейся 11 мая 1998 года, Паддингтон, Лондон, для использования и распоряжения по её усмотрению.
Он подписался внизу, напечатал своё имя и снова поставил дату, прежде чем сложить лист втрое и положить в чистый конверт с адресом своего адвоката в Провиденсе. Затем он убрал его обратно в ящик, заметив, как он это делал, свой список, список имён. Тиллинхэст представил, что все люди в подвале пошевелились одновременно, сделав некое сонное движение, возможно, приподняв руку, повернув туловище, вскинув голову, и что их движение было видно на поверхности земли. Он прижал пальцы к векам, чтобы развеять это видение. Он достал письмо, вытащил его из конверта и под тем местом, где написал имя Сары, дописал: (без родственных связей) .
Он снова проведал девушку. Она перестала дрожать и лежала неподвижно, за исключением движения век, едва заметного сквозь кожу закрытых глаз. Её дыхание было частым и поверхностным. Тиллинхэст зажал её запястье между большим и указательным пальцами, чтобы нащупать пульс. Он тоже был частым. Слабее обычного? Он не мог сказать — у него не было достаточного опыта. Он коснулся её лба. Он стал холодным и слегка влажным. Её лицо теперь было очень бледным, за исключением лиловых овалов высоко на щеках. Совсем не похожа на него, подумал Тиллинхэст, глядя на неё. Похожа на него только в той мере, в какой она была человеком с осунувшимся лицом. Было много людей, которые выглядели так. Она была слишком худа — это была её болезнь, и когда она поправится, она будет выглядеть как все остальные. Если только она никогда не поправится. Если только он не прав. Тиллинхэст натянул одеяло повыше на её плечи. Он помешал огонь, подбросил дров и вернулся вниз.
Он положил третий лист бумаги на стол, затем написал дату в правом верхнем углу. Это была ошибка. Взять девушку было ошибкой, и это письмо — ещё одна. Он уже писал Лине однажды, и последствия были ужасны. Если он ошибался насчёт её болезни — что было, конечно, самым вероятным, единственной возможностью, на самом деле, — то в ближайшем будущем, после его собственного ухода, она останется одна с деньгами из траста, без понятия, откуда они взялись и что значат, и с бременем подозрений, как только его подземный склеп будет обнаружен. А это означало, что ему нужно было сделать кое-что, чтобы исправить это для неё. Ему нужно было отчитаться за свои преступления, взять на себя ответственность за них, отделить себя от неё, чтобы она могла получить выгоду, не пострадав.
Если он прав, он не знал, что будет делать.
Я, Статли Тиллинхэст, он же — он сделал паузу — разные, признаюсь, что убил большое количество людей, включая около восьмидесяти, умерших в моём доме на участке Тиллинхэста. Из них около двадцати восьми всё ещё погребены под домом. Остальных я эксгумировал, кремировал и развеял под дубом возле кладбища.
Я убивал их по необходимости и ради удовольствия.
Тиллинхэст перечитал написанное. Он хотел сделать это простым для них, и он хотел, чтобы они знали, что убийства были только его рук делом, не имеющим отношения к девушке. Почему он мог это делать? Возможно, когда дело доходило до такого рода вещей, один ответ был так же хорош, как и любой другой. Во что они, скорее всего, поверят? Что он убивал их всех под влиянием навязчивого стремления, потребности, столь же неоспоримой, как потребность дышать? Поверят ли они охотнее, что он делал это ради острых ощущений, чтобы развлечься, чтобы удовлетворить какую-то необузданную похоть? Не было ничего, что он мог бы написать, что заставило бы разумного человека кивнуть и подумать: Да, должно быть, это так, именно так всё и произошло . Не было приемлемого объяснения его действиям. А это означало, подумал он, что не было реальной причины лгать. Почему бы ему просто не рассказать им? Они бы всё равно не поверили.
Что можно было выиграть, пытаясь придумать историю, которую человек счёл бы правдоподобной? И какой вред, следовательно, в том, чтобы рассказать историю настолько невероятную, что никто не примет её?
В этом было что-то притягательное — отдаться этому. Это было достаточно сильно, и он подумал, что, возможно, стоит попробовать. Тиллинхэст скомкал первый лист, который написал, и бросил его в угол комнаты. Он достал из ящика стопку чистой бумаги и начал снова.
Я, Статли Тиллинхэст, разные имена, признаюсь, что убил большое количество людей. Около восьмидесяти умерли в моём доме на участке Тиллинхэста, и я похищал их в основном в Род-Айленде, но иногда в
