День прошел именно так, как я хотела – вдоволь накатавшись на аттракционах и сделав покупки, мы гуляли по центральной улице парка, когда я заметила палатку с карамелизованными яблоками. Помню, что мне очень захотелось попробовать одно, и на радостях я выпалила:
– Мам, можно в качестве десерта сегодня будет волшебное яблоко?
Я повернулась к родителям, но они оба смотрели на меня удивленными глазами, в которых стояли слезы. В тот момент я даже не поняла, что такого сделала.
– Мам, пап, так можно или нет? – еще раз с улыбкой предвкушения спросила я.
Лилиан сморгнула слезы и взяв меня за руку, бодро направилась к палатке.
– Конечно, дочка.
С тех пор я больше никогда не звала их по имени. Боль утраты постепенно ослабевала, и мое сердце было открыто для любви. Не знаю, сколько проходит времени, но в итоге я засыпаю, убаюканная приятными воспоминаниями из детства.
***
Утром, как только я сажусь в поезд, заказываю себе чашку кофе и открываю дневник там, где остановилась.
"11 декабря 1870 года
Проводить время с любимым – самый драгоценный дар. Однако я замечаю, что его что-то тревожит, он стал таким тихим и отстраненным. Я приняла решение отвезти портрет в Нормандию, к его родителям. Одной мне не справиться."
"15 января 1871 года
Семья Дэниэля приняла меня достаточно сдержанно, но позволила остановиться у них в поместье в качестве гостьи. Я привезла им портрет Дэниэля, решив посмотреть, не произойдет ли нечто необычное. Но ни его отец, ни его мать не переместились в картину, хотя оба так или иначе касались полотна. Я не рассказала им свою тайну, лишь наблюдала. Дэниэль всё больше замыкается в себе. Он почти не разговаривает со мной. Я вижу, что он очень расстроен оттого, что не смог увидеться с родными.
"30 января 1871 года
Чувствую, что терпение родителей Дэниэля заканчивается, а я и близко не подобралась к разгадке, как освободить любимого. Его семье известно мое положение, вчера у меня состоялся странный разговор с графиней, она интересовалась моими планами на будущее, а затем сообщила, что пригласила к обеду Жака Капри – управляющего поместьем."
"2 февраля 1871 года
Графиня Де Лабом недвусмысленно дала мне понять, что господин Капри заинтересован во мне. Мои мысли и чувства совсем перепутались. Я не могу рассказать никому о том, что происходит. Меня сочтут сумасшедшей. Когда я сообщила Дэниэлю о планах его матушки, он не выдал никакой реакции. Я проглотила обиду, но тревога никуда не делась. Он почти не разговаривает, лишь смотрит в окно целыми днями. Я так хочу ему помочь, но не знаю как."
"10 февраля 1871 года
О чудо! Мне кажется, что мои молитвы были услышаны. Сегодня во время долгой прогулки по окрестностям, я набрела на небольшой женский монастырь. Одна добрая монахиня увидела, как я в слезах сидела на скамейке и поинтересовалась, в чём моя беда. Я больше не могла хранить это в себе и рассказала ей свою историю. Она внимательно выслушала меня, а затем попросила вернуться завтра, чтобы поговорить с матерью-настоятельницей. Монахиня уверила меня, что та знает, как мне помочь."
"20 февраля 1871 года
Все эти дни я обдумывала произошедшее и не знала, как собрать свои мысли воедино. Я описала матери-настоятельнице свою ситуацию. Она долго молчала, а затем достала какие-то рукописные книги и листала их не менее получаса. Всё это время я сидела напротив неё на стуле, боясь пошевелиться. Закрыв книгу, она посмотрела на меня и выдала со всей серьезностью. "Тебе нужно сжечь картину". На мой вопрос, как это поможет Дэниэлю, она лишь ответила, что его душа тогда будет свободна. Я возразила, что в таком случае он не вернется ко мне. А мать-настоятельница покачала головой и укоризненно добавила, что нет способа вернуть моего любимого к жизни."
Вот оно. То, чего я так боялась. Елена так сильно держалась за Дэниэля, что не смогла отпустить его.
"Я не знала, что мне делать дальше. Мне дали надежду и тут же ее отобрали. Как мне сказать об этом Дэниэлю? Как я смогу отпустить его? И что еще страшнее, мне начинает казаться, что он сам хочет умереть."
Я на время откладываю дневник и залпом выпиваю чашку уже остывшего кофе. Мне не приходила в голову мысль, что Дэниэль действительно мог хотеть умереть. Конечно, когда я впервые оказалась в картине, я видела, что он разбит и подавлен, но с моим появлением в нем забрезжила надежда. Вот только неужели я неправильно её истолковала, и Дэниэль не хотел спастись? Он хотел уйти на покой. От ужаса осознания к глазам подступают слезы. Я смаргиваю их и снова беру в руки дневник. Пролистываю немного вперед и замечаю, что исписанными остаются только два листа, вся остальная тетрадь пуста.
"22 февраля 1871
Теперь я знаю, как ощущается разбитое сердце. Болит не только оно, всё тело ноет, готовое распасться на части. Не стоило мне говорить Дэниэлю о монастыре. Не стоило мне затевать его спасение. Нужно было остаться с ним в картине навсегда, только вдвоём. Но он этого не хотел. Он никогда не хотел меня… Я сказала, что пока не обнаружила способа вызволить его и передала разговор с матерью-настоятельницей. И тогда его глаза загорелись – впервые за эти месяцы. Он сказал мне сделать это. Но как я могла? Я говорила ему о своей любви, что хочу лишь быть с ним, жить с ним и любить его. И тогда всё изменилось. На лице его появилась усмешка. "Ты не знаешь, что такое любовь, – промолвил он тихо. – И я не знаю, потому что сам её не испытывал". Во мне всё оборвалось. Я спросила, почему, зачем тогда он ухаживал за мной, зачем просил жениться? Зачем писал, что любит? И тогда он признался, что хотел верить в то, что наши отношения смогут принести в его жизнь смысл, но после долгих раздумий осознал, что меня ему не достаточно. У него с детства было всё, и в то же время ничего. Идеальная жизнь, состояние, ум, привлекательная внешность. Ему все доставалось легко, и оттого наскучило. Он признался, что действительно увлекся мной и думал жениться, но больше в попытке развеять скуку, чем от истинного желания души. Он признался, что заточение в картине – для него настоящее проклятие, но заточение вместе со мной – его личный ад. Видеть меня и знать, как нечестно он со мной поступил, как привязал к себе,
