появлялся. После него она никогда не смотрела на других мужчин. Но она была умна. Она должна была знать, что с ним что-то не так, поэтому и сказала мне никогда не подходить близко, чтобы не обжечься, как она.
— Он не заслуживает твоих слез, — пробормотал Ворон.
Я открываю глаза и смотрю в его потемневшие глаза.
— Я плачу не по нему. Я плачу по тебе.
Подушечка его большого пальца касается моей щеки, вытирая влагу. Выражение лица Ворона смягчается. В глубине его глаз плещется глубокая боль. Я не вижу, а чувствую, как он переживает свою трагедию.
— Я тоже не заслуживаю твоих слез.
Почему он говорит такие вещи? Он с детства живет в аду.
Я сжимаю его руку и склоняюсь к его прикосновению.
— Ты заслуживаешь всего, Ворон.
— Такие, как я, пожинают только то, что сеют. Я не святой. Я убиваю, чтобы иметь цель в жизни. Чтобы чувствовать себя живым. А иногда и это, блядь, не работает.
Я собираюсь возразить, сказать ему, что, если бы его не похитили в детстве, ничего бы этого не случилось, но он останавливает меня.
— Ты не похожа на нас. Ты не доктор долбаный Джонсон и не заслуживаешь наказания за его грехи, — он убирает руку с моего лица, и я оплакиваю потерю. — Так что двигай своей симпатичной задницей. Мы уходим.
Он снова укладывает оружие.
Я остаюсь на месте.
— Я позвоню в полицию.
Он бросает на меня неодобрительный взгляд через плечо, как будто я только что оскорбила его.
— Серьезно? Думаешь, гребаная полиция может остановить таких, как мы? Мы убиваем их офицеров, как чертов спорт!
— Неважно. Я не уйду.
У меня перехватывает горло, и страх овладевает мной. Пресловутые убийцы идут за моей головой, но меня пугает не это, а возможность умереть в глуши, и Ворон поплатится за то, что защищал меня.
Он так быстро разворачивается, что я отшатываюсь назад. Он сжимает мои плечи, и на его лице появляется кровожадная гримаса.
— Хватит быть долбаной упрямицей! Я думал, ты больше не хочешь умирать.
— Дело не в упрямстве, — я пытаюсь вырваться из его хватки, но его пальцы впиваются в мою плоть, будто сталь. — Я не хочу провести остаток жизни в бегах с мишенью на спине. Твои коллеги-убийцы все равно найдут меня. Если суждено умереть, то я сделаю это здесь. В доме моей семьи.
— Элоиза... — он предупреждает, вены на его шее почти вздулись от напряжения. — Не заставляй меня перекидывать тебя через плечо и вытаскивать отсюда силой. Потому что я, блядь, сделаю это.
— Единственное, что ты сделаешь, – это уйдешь, — я легонько подталкиваю его к двери. — Это не имеет к тебе никакого отношения. Не создавай разлад со своими коллегами из-за меня. Они могут убить и тебя.
Я не успеваю моргнуть, как он толкает меня одной сильной рукой. Мои голени ударяются о край дивана. Я падаю с воплем назад.
Ворон настигает меня. Он ползет по мне, его бедра зажимают мои между собой, а его острый взгляд смотрит на меня с чистой злобой. Внутри меня поселяется страх. И все же что-то в суровости его лица делает его черты гораздо более привлекательными. Коварными. Неземными.
— Видимо, мысли о самоубийстве так и не выветрились из тебя, — он сжимает мой подбородок между большим и указательным пальцами. — Думаешь, это будет один удар и спокойной ебаной ночи? У них есть личная неприязнь к тебе. Они сдерут с тебя кожу живьем и испортят это милое личико, прежде чем почувствуют удовлетворение. Ты этого, блядь, хочешь?
— Думаешь, я не боюсь? — кричу я, ударяя его в грудь. — Боюсь! Я в ужасе! Но я не позволю втягивать тебя в это. Это не твое дело.
— Тогда я сделаю это своим делом.
Его губы прижимаются к моим. Я задыхаюсь, но звук поглощается его настойчивыми, страстными движениями.
Его язык не требует доступа. Он погружается внутрь и пирует на мне. У меня перехватывает дыхание. Бесхребетная.
Трепет пробегает по позвоночнику и оседает между ног. Экстаз, которого я никогда в жизни не испытывала, бурлит внутри меня и поднимается на поверхность, требуя выхода.
Нет. Этого не может быть.
Все мои силы уходят на то, чтобы отстраниться от его рта, но его челюсть удерживает меня на месте.
— Уходи, — бормочу я. — Просто уходи. Пожалуйста.
Моя решимость висит на волоске. Трудно думать, когда его прикосновения повсюду – вокруг меня и стремятся укрыться внутри меня.
Но он должен уйти. По крайней мере, спасти себя.
— Я никуда не уйду! — Ворон обхватывает мое лицо руками. — Это, блядь, ясно?
Слезы катятся по моим щекам, и я чувствую, как моя решимость рушится и разбивается вдребезги. Мои пальцы впиваются в грудь Ворона, и я зарываюсь лицом в его теплую, твердую кожу. Никогда еще я не чувствовала, что хочу кого-то удержать, защитить и ударить одновременно.
— Какого черта тебе от меня нужно? — я пробормотала: — Я так сломлена.
— Какое чертово совпадение, — он поднимает мою голову так, что глубокие голубые глаза заглядывают мне в душу. — Я тоже сломлен.
— Иди в пизду, Ворон, — шепчу я в разочаровании.
— Именно это я и собираюсь сделать, Элоиза, — он раздвигает мои ноги и устраивается между ними. — Я буду трахать тебя так сильно, что ты забудешь о смерти и всех ее чертовых друзьях.
Я задыхаюсь, когда недвусмысленная выпуклость упирается мне во внутреннюю поверхность бедра. Словно его слова – дофамин, мои соски твердеют, напрягаясь в ткани до боли.
Дыхание сбивается. Бедра дрожат. И так жарко, кажется, я сейчас взорвусь. Пальцы Ворона касаются моих ребер, когда он стягивает с меня футболку, а затем и бюстгальтер.
Его теплые губы находят мои ноющие соски, посасывают, покусывают. Мучают. Каждое движение его языка посылает прилив эйфории в пульсацию между моими ногами. Я извиваюсь под ним. Моя спина выгибается, отталкиваясь от дивана, чтобы встретить его неумолимые прикосновения. Кончики моих пальцев скользят по его рельефному прессу, как я и хотела с тех пор, как впервые встретила его.
Не знаю, что это за чертовщина, но хочу еще. Больше Ворона и этого огня, который он разжигает во мне.
Все еще покручивая один из моих сосков, он возвращается к поцелуям. Как он и
