говорил, в нем нет ничего нежного. Как и в его поцелуе. Ворон пожирает мои губы, а его свободная рука скользит под мои шорты.
Я хнычу ему в рот, когда он касается чувствительных складок. Внизу моего живота возникает спазм. Я не успеваю привыкнуть к этому ощущению, как он вводит в меня палец. Громкий стон наполняет воздух, и я понимаю, что он мой.
— Чертов ад, — проклинает Ворон, когда ему становится тесно. Он стонет мне в рот, но не останавливается. Двойная атака – его пальцев на мой сосок и движения внутри меня – сжимают мой живот. Своеобразное растяжение. Ощущение настолько чужое и захватывающее, что я подозреваю – оно не от мира сего.
Я нахожусь в напряжении. Ворон не торопится с медленным вращением, до тех пор, пока я не превращаюсь в хныкающее месиво.
Я приподнимаю бедра, надеясь, что он сделает что-то, что угодно, чтобы заглушить жгучую боль внутри меня.
Я обхватываю руками его талию, и мышцы напрягаются под моим прикосновением.
— П-пожалуйста.
Лед в его глазах светится озорством, когда он еще больше замедляет свои движения.
— Повтори.
— Пожалуйста... — мой голос такой задыхающийся, просто чудо, что я вообще говорю. — Пожалуйста, сделай что-нибудь.
Ворон вводит еще один палец и загибает его внутри меня, продолжая двигать ими вперед-назад, как это делал первый палец.
— Вот так?
Мои глаза закатываются назад, а стены почти рушатся.
— Да, пожалуйста, да!
Затем он ускоряет свои движения. Его указательный и средний пальцы растягивают меня изнутри, а большой палец теребит пучок нервов. Я распадаюсь в его руках. Бесконечные вспышки наслаждения прокатываются по всему телу, через него и внутри меня. Я выкрикиваю его имя, прижимаясь к его плечу, боясь упасть.
Или развалиться на части.
Я едва прихожу в себя, различая свет, тяжелое дыхание и твердые мышцы под кончиками пальцев. Только мышц нет. Я моргаю, а Ворон уже раздевается до трусов. Татуировки на его плечах и торсе сжимаются от точных движений.
Брюки падают на пол. Под ними ничего нет.
Я прикусываю нижнюю губу.
Oh la la (с фр. Ничего себе).
Все прежнее удовольствие почти исчезло. Я ни за что не смогу его принять. И все же... оh, merde (с фр. О, дерьмо), как сильно я этого хочу.
Я встречаюсь с его потемневшим взглядом и сглатываю.
— Это мой первый...
— Будто я, блядь, не знаю? — Ворон стаскивает с меня шорты и нижнее белье и располагается между моих ног. Его дикий взгляд буравит мою обнаженную кожу. Мое тело оживает, как будто он гладит меня пальцами.
Ворон держит оба моих бедра в своих больших ладонях и хрипло говорит:
— Ты чертовски красива.
Я все еще размышляю над его словами, когда он одним толчком глубоко входит в меня. Я вскрикиваю. Он заполняет меня целиком, расширяя изнутри. И это больно. Я прикрываю глаза тыльной стороной ладони.
Он замирает и проводит кончиками пальцев по моим губам. Его голос полон беспокойства:
— Ты в порядке?
Я киваю.
Он начинает двигаться, медленно и размеренно. Вся боль исчезает. Вместо этого под поверхностью нарастает всепоглощающее чувство. Мой желудок сжимается, а внутренние мышцы обхватывают его. Ворон убирает мою руку от лица и целует так глубоко, так жадно, что по всей коже разливается жар.
Он выходит из меня, проводя своей длиной по моим складкам, а затем снова погружается. Я задыхаюсь, хнычу и стону одновременно. Я вся дрожу и трепещу, и мне нравится каждая частичка этого.
Ворон всегда подталкивал меня к краю. Всегда заставлял меня чувствовать нечто неземное. Это сильное ощущение – одно из них.
Он ускоряет темп, вбиваясь в меня, пока я снова не оказываюсь в том месте, которое вызывает привыкание. Мой разум почти взлетает от того, как он заполняет меня, неустанно вбиваясь в меня.
— Ворон... Я... я... я...
— Отпусти, — рычит он мне в ухо.
Приказ похож на детонатор бомбы. Я распадаюсь на части вокруг него. Эффект гораздо сильнее, чем раньше. Настолько сильный, что я не хочу спускаться в мир живых. Я сжимаюсь вокруг него с такой силой, что он матерится, а его лицо искажается в экстазе.
Меня все еще уносит волной, когда Ворон с хрипом выдыхает воздух и изливается внутрь меня.
Мы разбиваемся вдребезги. Что-то разрушается, когда наши тела сливаются друг с другом. Поток энергии и эмоций, разливающийся между нами, словно вдыхает жизнь друг в друга.
Все еще задыхаясь, Ворон переворачивает меня так, что он оказывается на спине, а я лежу на нем.
Мы лежим в объятиях друг друга, тяжело дыша, а он все еще находится глубоко внутри меня. Я прижимаюсь щекой к его шее, глубоко вдыхая аромат его кожи. Кончиками пальцев я провожу по бокам его мышц, где взлетают маленькие птички.
— Что означают эти птички? — пробормотала я.
Его палец проводит по линии моего плеча.
— Почему ты думаешь, что они что-то значат?
— Я вроде как догадалась, — я улыбаюсь ему и задерживаюсь на прядях, спадающих ему на лоб.
— Это мой возраст.
— Тридцать шесть.
Мои щеки краснеют, и я быстро добавляю:
— Не то чтобы я считала.
— Ты чертовски очаровательна, — он целует меня в макушку, и я таю.
— Почему ты вытатуировал свой возраст? — спрашиваю я, все еще обводя взглядом птиц.
— Это единственное, что я помнил с тех пор, как меня похитили. Наверное, потому, что я выгравировал его на своей коже до того, как они дали нам «Омегу». Это единственное, в чем я уверен.
Моя грудь сжимается так сильно, что на глаза наворачиваются слезы. Было бы ложью сказать, что я ненавижу своего отца. Большую часть времени он отсутствовал, но он был моим отцом. Я не могу просто ненавидеть его, но ненавижу все, что он сделал с Вороном. Я презираю и ненавижу его за это.
Я глажу Ворона по груди и бормочу:
— Мне очень жаль, что мой отец так поступил с тобой.
— Почему ты извиняешься за то, чего не делала?
— Я его дочь и...
— Не имеешь никакого отношения к тому, что он сделал. «Нулевая команда» тоже должна это понять, — его рука крепко сжимается вокруг моей талии, и это почти болезненно, когда он рычит: — Я готов убить их всех ради тебя.
Я закрываю глаза, прижимаясь к нему еще ближе.
Ворон не
