малом особняке еще больше шума, чем у них дома. По дороге они заехали в лавку с иностранными товарами, где купили Чача-эр пару девичьих безделушек и заодно присмотрели ей книги на английском. Но на пути домой их задержала студенческая демонстрация. Чача-эр объяснила Чэн Фэнтаю, что японцы бросили в тюрьму одного из их профессоров за антияпонские высказывания, справедливый гнев студентов достиг своего предела и, не найдя выхода, повел их на протесты. Храбрость студентов поразила Чэн Фэнтая: в такое время они осмелились выйти на улицы! Раньше китайское правительство было снисходительно к студентам, пусть на каждой демонстрации и не обходилось без побоев, а в дни похолоднее протестующих поливали водой из пожарных шлангов, отчего те ходили с взъерошенными волосами и без обуви, которую уносило потоками воды. Однако теперь шланги сменили японские винтовки, а это уже не шуточки!
Чэн Фэнтай взглянул на демонстрантов издалека, без колебаний вывернул руль и свернул в проулок, намереваясь объехать протестующих. Все это время он поглядывал на Чача-эр, у молодежи в таком возрасте кровь бурлит, они любят броситься в бой, не разбирая, где правые, а где виноватые, не щадя собственной головы. С делано равнодушным видом он спросил:
– Ты знакома с этими студентами?
Чача-эр не смутилась ни на миг, даже не взглянула в их сторону.
– Наша школа недалеко от университета, встречались несколько раз в книжном.
Чэн Фэнтай кивнул и заговорил прямо:
– Не ввязывайся в их дела. Ярость против пули ничего не стоит, только жизни лишишься, а японцы ничего не желают слушать.
Чача-эр ответила ему легкой улыбкой:
– Они и правда… совсем незрелые! Я в этом участвовать не собираюсь.
Ее слова немного успокоили Чэн Фэнтая. Пусть у него в семье наложницы отца заводят любовников, они с женой рассорились до того, что живут теперь раздельно, а господин актер не дает ему жить спокойной жизнью, устраивая по тысяче проделок на дню, но по меньшей мере младшая сестра не доставляет ему хлопот. Вот оно – вознаграждение рода Чэн за их добрые поступки!
Вернувшись в усадьбу Шана, они обнаружили, что занятия у ребят продолжаются. С ходулями было покончено, теперь группа дружно практиковала боевые искусства. Шан Сижуй стоял на ступеньках с палкой для фехтования в руках и посвящал ребятишек в историю «грушевого сада»:
– Метод владения посохом, принятый в нашей семье Шан, проистекает из техники владения копьем семьи Ян, знаете ли вы янцзяцян? Ян Яньчжао![33] Шестой господин Ян!
Молоденькие актеры наперебой подтвердили, что знают; а кто-то даже напел строчки из пьесы о Ян Яньчжао:
Всплывает в памяти тот день, когда пришел с войною князь Тяньциня,
Он власть дракона захотел отнять, что господину моему принадлежит…
Шан Сижуй поднял руку, и внизу тотчас все стихло, никто больше не смел петь.
– Этот метод владения посохом хоть и проистекает из техники владения копьем, однако дело не только в том, что с копья наконечник сняли. Смотрите же!
Шан Сижуй встал посреди двора, и посох семьи Шан взметнулся вихрем; техника эта отличалась от той, что он показывал обычно на сцене, пусть выглядели его движения не столь впечатляюще, однако в этой безыскусности скрывалось еще больше силы – настоящее боевое искусство, способное и жизни лишить. Чэн Фэнтай невольно закрыл Чача-эр своей спиной.
Закончив демонстрировать владение посохом, Шан Сижуй не то что не изменился в лице – он даже не запыхался. Пристально взглянув на брата с сестрой, он собрался было пронести их на руках через обледенелый двор, однако Чача-эр с легкой улыбкой покачала головой, выражая благодарность, а затем прошмыгнула за спиной Чэн Фэнтая и с тем непринужденным изяществом, коим обладают лишь девушки, встала на цыпочки и проскакала до дверей. Шан Сижуй повернулся к Чэн Фэнтаю и распахнул объятия. Тот проскрежетал:
– Убирайся! – И, выискав кое-кого среди кучки молоденьких актеров, сказал: – Сяо Чжоуцзы! Подойди!
Чжоу Сянъюню он позволил сопроводить себя через двор. Шан Сижуй остался не у дел и, скривив рот, продолжил возиться со своим посохом с золотыми обручами[34].
Вечером за ужином больше всех радовалась мамушка Чжао. Обычно она прислуживала Цзэн Айюй и двум вторым господам – таким привередам, что и мифического феникса без похвалы съедят. Для кормилицы же она варила супы без соли и масла, где уж тут разгуляться ее кулинарному таланту? А вот Шан Сижуй, хоть и был разборчив в еде, зато всех превосходил своим аппетитом, за ним и тарелки после каждой трапезы можно было не мыть – все подчистую съедал, чем необычайно воодушевлял мамушку Чжао. Сегодня же, чтобы накормить эту ораву подростков, от которых одно разорение, мамушка Чжао дала себе волю и завалила весь стол домашней едой. Настало время ужина, и молоденьким актерам неловко было садиться за стол, каждый взял себе по керамической миске, и они уселись прямо на пол на корточках, выедая ароматную похлебку до последней капельки. Не глядя на них, а только прислушиваясь к звукам, что издавали ребятишки, можно было подумать, что у свиней наступило время кормежки.
Чача-эр хоть и сидела за столом, но, снедаемая жгучим любопытством, поглядывала на них украдкой. Чем с большим энтузиазмом они хлебали, тем безвкуснее казалась ей собственная еда. Она подозвала мамушку Чжао и спросила:
– А что они едят? Дай и мне попробовать.
Вся залитая потом от обрушившихся на нее хлопот, мамушка Чжао испуганно ахнула и взглянула на Чэн Фэнтая. Чэн Фэнтай ничего не сказал, и мамушка Чжао выудила из большой кастрюли, что попалось под руку: пару кусков постного мяса, ломтики баклажана с мясным фаршем посредине, и налила сверху полчашки прозрачного бульона. Склонив голову над миской, Чача-эр отведала новое для себя блюдо, однако ничего особенного в нем не нашла. Она даже засомневалась: а правда ли ей подали то же самое, что ели они?
По своему обыкновению, перед едой Чэн Фэнтай выкуривал сигарету. Только он затянулся, как один из молоденьких актеров с шумом всосал лапшу: этот затянется, а тот, вторя ему, всосет. Своеобразное звуковое сопровождение в точности попадало под ритм Чэн Фэнтая. От смеха Чэн Фэнтай даже закашлялся, затушил бычок и обратился к Шан Сижую:
– Пусть ведут себя хоть капельку повоспитаннее, разве можно так есть! Ужас какой!
Словно вспомнив о чем-то, Шан Сижуй запрокинул голову и выхлебал все до последней капли, а затем бросил на ребятишек испытующий взгляд. Чэн Фэнтай знал этот его придирчивый вид, однако детишки ничего не заметили и продолжили так же самозабвенно поглощать еду. Первым делом Шан
