Читаем без скачивания Тонкая красная линия - Джеймс Джонс

Почти всегда это делалось молча. Только иногда какой-нибудь солдат, еще шагающий в строю, безнадежно взывал к выдохшемуся другу. Вот и все. Зрители, стоящие в полутени деревьев, не предлагали помощь. Сами упавшие предпочитали, чтобы их не трогали. Лишь немногие пытались уползти в тень. Они сидели с тупым взглядом, откинувшись назад на ранцы, словно в кресле, или лежали лицом вниз с ранцами на боку, или, если были способны сбросить ранцы, лежали, вытянувшись на спине, с дрожащими веками.

Третьей роте предстоял марш в десяток километров. В одиннадцать часов утра, бросив прощальный взгляд на щели, на откидное полотнище кухонной палатки, на связанные палатки, служившие им домом, солдаты двинулись к дороге ждать, пока образуется разрыв в потоке проходящих войск. Они прибыли в назначенный пункт в семь тридцать вечера, почти в сумерках, полумертвые, и к восьми остановились на привал в джунглях, около дороги. Свыше сорока пяти процентов солдат отстали. Последние отставшие, изнемогшие от жары, с опустошенными рвотой желудками, подходили к месту привала уже после полуночи.

Это был невероятно тяжелый марш. Никто в третьей роте, даже старые служаки, совершавшие переходы в Панаме и на Филиппинах, не испытывали ничего подобного. Рано утром Стейн надеялся и мечтал, что приведет свою роту в полном составе, без единого отставшего, и получит возможность доложить командиру батальона, что прибыл на место, что все налицо. Когда колонна с нетвердо шагающим Стейном во главе свернула с дороги, ему оставалось лишь горько посмеяться над собой.

Шатающийся от усталости и все еще потный после проверки взводных участков, он отправился один по дороге к командному пункту батальона, расположенному впереди, ближе к реке, с докладом.

На марше у него произошла нелепая стычка с впавшим в истерику писарем Файфом. Сначала она его расстроила, потом привела в ярость из-за уязвленного самолюбия. Теперь, когда он в сгущающихся сумерках шагал по дороге, стычка с Файфом усугубляла и без того плохое настроение. Все было необычно в этом марше. Уже одно то, что понадобилось восемь с половиной часов, чтобы пройти чуть более десяти километров, было достаточно странным, а если еще добавить к этому условия местности, переход через кокосовые рощи мимо этих людей, глазеющих на пехотинцев, как кучка разочарованных гробокопателей, потом трудный путь по тропинке в глубь острова между двумя плотными, мрачно зелеными, наполненными щебетом птиц степами джунглей… К тому времени они прошли уже почти шесть часов и все были близки к истерике. В голове колонны вышли из строя четыре повара и двое из управления роты: маленький Бид и новый солдат по фамилии Уэлд, который был прикомандирован к управлению в качестве посыльного и помощника писаря. Все они были где-то позади. В вышине пронзительно свистели птицы, крики их были похожи на гогот, словно они насмехались над проходящими солдатами.

Файф уже давно задыхающимся, болезненным, крайне возбужденным голосом жаловался, что не может больше идти. Потом после десятиминутного привала он не встал вместе с остальными. Стейн обратился к нему, думая помочь и приободрить его:

— Вставай, Файф. Давай, сынок. Ведь ты не захочешь теперь сдаться. После того как столько прошел на своих бедных, старых, больных ногах.

Ответ, который он получил, был потрясающим. Файф не встал. Он вскочил, словно его кольнули иголкой в зад. Весь дрожа, он разразился яростной, бешеной бранью:

— Это вы мне говорите? Да я буду идти, когда вы будете лежать без задних ног! Я буду идти, когда вы и все они, — он описал головой широкую дугу, — выдохнетесь и упадете на колени! Вы и все проклятые офицеры! — Дрожащими руками он стал надевать ранец.

— Замолчите, Файф! — резко крикнул Стейн.

— Да, да, все проклятые, сволочные офицеры в мире! Я буду идти, пока не свалюсь мертвым, и то буду хоть на метр впереди вашего мертвого тела! Не беспокойтесь, я не отстану!

И так далее, в том же духе. Спотыкаясь и шатаясь под тяжестью ранца, Файф вышел на обочину.

Стейн не знал, что делать. Принимать какие-то меры или не принимать? Файф просто не владеет собой. Стейн знал, что впавшему в истерику человеку надо надавать пощечин, чтобы привести его в чувство, но сам никогда этого не делал. Он колебался, стоит ли попробовать это средство, опасаясь, что оно может не подействовать. Конечно, он мог бы посадить Файфа под арест… Но Стейн решил не делать ни того, ни другого. Он молча прошел на свое место в голове колонны, поднял руку, и рота двинулась дальше.

Теперь шли в колонне по два по обе стороны узкой дороги в джунглях. Стейн слышал, как в двух шагах позади продолжал ругаться Файф. Никому, видимо, не было до этого дела, никто не обращал особого внимания — все слишком устали. Стейн не был уверен, что не уронил себя в глазах роты, решив игнорировать Файфа. Это мучило его, под каской горели уши. Он хранил молчание. Вскоре замолчал и Файф. Колонна шла в тишине. Уголком глаза Стейн мог видеть на другой стороне дороги сержанта Уэлша (Бэнда он послал подогнать отстающих). Уэлш шел, погрузившись в какие-то свои мысли, будто не зная усталости. Сержант часто прикладывался к бутылке джина, и это раздражало Стейна. В стороне от дороги, в густой листве, какая-то шальная тропическая птица сердито закричала на них, потом пронзительно свистнула.

Гнев все больше охватывал Стейна, и, когда Файф уже успокоился, Стейн был весь охвачен гневом. У него напряглась шея, и вся голова горела под каской. Он так рассвирепел, что у него потемнело в глазах, он боялся, что споткнется, упадет и останется лежать. Он ненавидел всех своих солдат. «Разбиваешься в лепешку, заботишься о них, стараешься быть им отцом, а они только ненавидят тебя за это и за то, что ты офицер, жестокой, тупой, упорной ненавистью», — думал он.

Стейн шагал по тускло освещенной дороге, погруженный в мрачную меланхолию. Честно говоря, он должен был признать, что немного виноват перед Файфом, продолжавшем идти в строю. Стейн всегда испытывал к нему сложное чувство. Он не сомневался, что Файф умный парень и хороший работник. Девять месяцев назад Стейн сделал Файфа капралом, хотя из-за этого одному помощнику командира взвода пришлось остаться рядовым первого класса. Кроме того, Стейн разрешил Файфу два утра в неделю посещать какие-то курсы в университете того города, где стояла дивизия.

Он любил этого парня, но чувствовал, что Файф эмоционально неустойчив. Он задирист и обладает чрезмерным воображением, крайне эмоционален и не умеет управлять своими чувствами. Стейн не знал подробностей воспитания Файфа, но подозревал, что по какой-то причине тот явно взрослел медленнее обычного. В современной Америке подобных случаев много, не то что раньше, например во время Гражданской войны, когда двадцатилетние командовали полками, даже дивизиями. Впрочем, для практической работы в роте это не имело особого значения. Парень выполнял свои обязанности и, если не считать случайных вспышек гнева по отношению к Уэлшу (в чем никого нельзя было винить), держал язык за зубами. Но именно из-за этого Стейн считал, что не имеет права рекомендовать Файфа в офицерскую школу.

Еще в то время, когда министерство обороны проводило широкую кампанию по вербовке способных военнослужащих в офицерские школы, Стейн посоветовал нескольким сержантам, окончившим среднюю школу и более смышленым, чем другие, подать заявления. Почти всех приняли, и все, кроме двух, окончили школу офицерами. Однажды в ротной канцелярии в порыве воодушевления и какого-то неясного желания сделать добро Стейн посоветовал Файфу подать заявление в школу административной службы, а не в пехотную школу. Раздумывая о характере и качествах Файфа, он решил, что из того не выйдет хороший пехотный офицер. Но Файф сразу отклонил его предложение, и Стейн не настаивал. Однако ему было ясно, что Файф копирует своего героя Уэлша, который, когда бы с ним ни заговаривали об офицерской школе, только фыркал и смотрел так, словно услышал что-то препротивное. Позднее Стейн сделал вторую попытку, считая, что это пошло бы на пользу делу и самому Файфу.

На этот раз все получилось иначе, и Стейн до сих пор злился, вспоминая об этом. Когда Файфа спросили во второй раз, он заявил, что передумал и готов подать заявление, но не в школу административной службы. Если ему вообще предстоит стать офицером, сказал он с каким-то трагическим волнением, которое Стейн не совсем ясно понимал, то он хочет быть строевым пехотным офицером. Стейн не знал, что делать. Ему не хотелось прямо сказать Файфу, что, по его мнению, из него не выйдет хороший пехотный офицер. Стараясь сделать доброе дело, помочь Файфу, он попал в неловкое положение.

В конце концов Стейн помог Файфу написать заявление, завизировал его и направил по команде. Однако Стейн считал, что не имеет морального права молчать о своих сомнениях и в характеристике на Файфа честно изложил свое мнение о том, что из того не выйдет хороший пехотный офицер.