Добропорядочным женщинам и комедианткам, которые имели с Мюссе половую связь, никогда не удавалось удовлетворить этого человека с оголенными нервами, который в одно мгновение переходил от страстного поиска романтической любви к тяжеловесной эротической сарабанде. «От вашей мудрости меня бросает в холод, — говорил он Рашели, великой трагической актрисе, которая была очень добра к нему. — Если я тащу ужинать созданий, которые еще не стали женщинами, то лишь потому, что они выводят меня на дорогу моих видений».
Хотя он и отдавал предпочтение шлюхам с улицы Бреда, его жизнь все-таки постоянно балансировала между этими двумя крайностями…
«Альфред продолжает нырять к девочкам. Он оставит у них свой гений и свое здоровье. Какое ужасное самоубийство!» — пророчествовал в начале 40-х годов его друг Татта.
Так как я тобой дышу,
Распахни свое платье, Дежанира,
Чтобы я спустился в свой костер,
— отвечал Мюссе.
Эта необходимость в шлюхах будет преследовать его на протяжении всей жизни. Несмотря на то, что сексуальная невоздержанность проявлялась у Мюссе лишь время от времени, шлюхи де ля Фарси и госпожи Планес все равно составят для него, часто нетрезвого, а иногда одолеваемого нервными приступами, основной предмет его одержимости. После тридцати он все свои случайные заработки тратил на девочек. Пятьсот франков, которые он в 1852 году получил за репризу «Не нужно ни в чем клясться», пошли на оплату ночного ужина у «Четырех Провансальских братьев». Уссэй, который присутствовал там, рассказывал, что Мюссе привел туда пять очаровательных «одалисок без сераля», которых он случайно нанял. Я привел пятерых, заявил он сразу же, только потому, что всегда есть одна, которую нужно выставить за дверь. Все раскричались, убеждая его, что ни одна из них не заслуживает того, чтобы ее выставили. Праздник затянулся до рассвета. Неизвестно, как красавицы вернулись домой, но зато можно с уверенностью утверждать, что Мюссе домой вернули, так как сам он был неспособен даже пошевелиться.
Среди красивых актрис, украшавших вечера этих господ, были также Кати и Сара, две сестры-близняшки с голубыми глазами и черными волосами. Мюссе написал о них поэму, которая носила название «Одной или другой», так как он не мог быть влюбленным в одну, не испытывая при этом подобных чувств по отношению ко второй.
Однако Скриб, значительный театральный деятель того времени, все-таки попытался провести невозможное различие между ними. Он любил Кати, хотя подарками осыпал обеих. После нескольких недель экстраординарных даров, он был, наконец, приглашен на ужин в их отель. Это был отель «Альбион», где обычно останавливались англичане, долгое время проживавшие в Париже. Стол был накрыт в отдельном салоне, ужин очарователен, много шутили, смеялись, пели, и в полночь Кати прошептала ему на ухо: «Я поднимаюсь в комнату № 7. Это комната моей горничной, так как я не хочу быть скомпрометированной. Входите тихонько, в комнате будет темно, но света не зажигайте, так как вы можете привлечь внимание соседей». Спустя несколько мгновений Скриб, тихий, как кошка, на ощупь пробрался в комнату и улегся на кровать, где, онемевшая от желания, его уже ожидала красавица. Безумное объятие, сумасшедшее счастье, наступившее после столь долгого ожидания, восхитительные мгновения под убаюкивающую доносящуюся снизу музыку, «Венгерский дивертисмент» Шуберта, исполняемый в четыре руки. Последний вздох. Все заканчивается поцелуем в веки. Вскоре Скриб спускается и — о, сюрприз! — обнаруживает двух сестер, сидящих бок о бок у фортепьяно. «А вот и вы, — промурлыкала Кати. — Мы прикажем подавать чай». Звучит колокольчик, и в комнату входит горничная с чересчур блестящим взглядом, внося серебряный поднос. Скриб, хороший игрок (а что вы сделали бы на его месте?), попрощался с двумя ловкачками и покинул их, произнося лишь одно слово: «Браво!»
Эротическое письмо де Виньи
От этой любви практически не осталось никаких документов, если не считать этого эротического письма, которое чудом спаслось от аутодафе, устроенного бумагам де Виньи семьей после его смерти.
«Прочитать в постели. Понедельник 7 января 1833 года (?). Нет, нет, нет, и не хочу отвечать тебе в постели. Я встаю достаточно быстро, и знаешь, что я делаю? Я изображаю маленькую девочку. Она тебе хорошо известна, я погружаюсь в холодную воду, чтобы кровь, которая закипает и стремится к тебе, вернулась в свое жилище и спряталась в тех двух овальных тюрьмах, которые ты держишь в своей руке. Ты хочешь, чтобы я сказал тебе это? Ты помнишь об этом? Если бы ты видела, как все это желает тебя, и поднимается, и горит, и краснеет, и тянется, и становится большим, и заставляет меня страдать всю ночь. Когда я говорю это, оно возвращается и уже не может успокоиться. Я пользуюсь этой бумагой. Вот что должна сделать твоя рука или даже твое тело, твои темные бедра, и я должен чувствовать, как мои волосы прикасаются к твоим, к этому маленькому бутону, и быть в тебе, проникать до твоего сердца, до твоего дна, чувствовать, как то, что я держу в тебе, втекает, впивается, смешивается с тобой.
Где ты хочешь,
чтобы потом тебе написали,
меня больше не интересует.
Поцелуй меня.
Положи свою руку и это
На то, что ты знаешь,
на этот розовый бутон,
который я целую».
Стендаль и англичанки
Стендалю приписывают авторство сказки в стихах «Французская честь», где описывается его поход в компании пяти друзей в бордель Бресиа, в котором они развлекались с двумя девочками (см. Les ecrits erotiques de Stendhal, опубликованные в 1928 году Стендалевским обществом).
27 июля 1810 года Стендаль пишет в своем «Дневнике»:
«После того как я буду назначен аудитором, я разделю с Феликсом мой бюджет; вот основные статьи расходов:
Два слуги_____2 000 франков
Две лошади _____2 000
Два слуги _____2 000 франков
Две лошади _____2 000
Обеды _____2 100
Завтраки _____400
Одежда _____2 000
Содержание повозки и лошадей _____500
Жилье _____1 500
Спектакли, книги, девочки _____3 440»
Если Бальзак переживал короткие и страстные увлечения, то Стендаль, как известно, напротив, практически не знал передышки, чувствуя постоянную настоятельную необходимость быть влюбленным, чтобы таким образом поддерживать в себе творческую потенцию. Тот, кого Андре Пиэйр де Мандиарг назовет «Бейльамуром»[7], заходил так далеко в своей любви к ретуши, что находил возвышенные души там, где не было никого, кроме шлюх. Так, видели, как он в театре Водевиль шептал на ухо своей соседке, очаровательной женщине с лицом Мадонны, изящной, как на картине Рафаэля, которую он считал любовницей одного из адъютантов генерала Уэлена. Он начал с улыбки, затем завязал беседу. Красавица, казалось, была в восторге от его любезничанья. Он представился, она тоже:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
