На другой день Лаура нашла меня уже сидячим и выздоравливающим. Я попросил ее рассказать об этом К. К. на словах, передав ей письмо, что я написал, и она ушла, передав мне, в свою очередь, письмо, не требовавшее ответа. В этом письме было вложено письмо от М. М.; и то и другое содержали только переживания, опасения и заверения в любви, смешанные с заботами о моем здоровье. Только на шестой день я явился перед обедом в казен Мурано, где консьержка отдала мне письмо М. М.
«Беспокоясь о твоем здоровье, — писала она, — и будучи уверена, что ты возобновил возможность и права на этот казен, где ты сейчас находишься, я пишу тебе эти пару слов, дорогой друг, чтобы ты отписал мне, когда и где мы увидимся. Либо это будет в Венеции, либо здесь, мне все равно. Ни в том, ни в другом случае у нас не будет никакого свидетеля.»
Я ответил ей, что чувствую себя хорошо, и что мы увидимся послезавтра в том же помещении, откуда я ей пишу.
Мне не терпелось ее увидеть. Я считал, что я виноват, и мне было стыдно. Зная ее характер, я должен был с очевидностью догадаться, что то, что она делает, далеко от выражения недовольства, является проявлением ее самой чистой любви, направленной, скорее, на обеспечение моего удовольствия, чем своего собственного. Она не могла поверить, что я любил исключительно ее. Ее любовь ко мне не могла помешать ее развлечению с послом, она вполне допускала, чтобы я мог быть с К. К. Она не думала о различной природе двух полов и о преимуществах, которые природа дала женскому полу.
Послезавтра, в четвертый день февраля 1754 года, я оказался, наконец, наедине с моим прекрасным ангелом. Она была в одежде монахини. Наша взаимная любовь бросила нас в одно мгновенье на колени друг перед другом. Мы оба провинились перед любовью, она восприняла это слишком по-детски, а я — по янсенистски[21]. Извинений, которые мы должны были вымолить друг у друга, нельзя было выразить словами, они проявились в потопе поцелуев, раздаваемых и получаемых, силу которых мы ощущали всей своей влюбленной душой, очарованной и не нуждающейся в этот момент в ином языке, чтобы объяснить свои желания и затопляющую их радость.
На вершине умиления, стремясь дать друг другу взаимные уверения в искренности нашего возвращения и огня, что нас охватил, мы поднялись, не размыкая объятий, и упали вместе на софу, где оставались нераздельными вплоть до долгого вздоха, который не пожелали прерывать даже под угрозой того, что он окажется предвестником смерти. Такова была картина возвращения нашей любви, нарисованная, воплощенная и оконченная великим художником — всезнающей природой, которая, одушевляясь любовью, не знает ничего более правдивого, ни более интересного. В успокоении, которое опускается на душу вместе с уверенностью, я смеялся вместе с М. М. над тем, что не избавился ни от своего манто, ни от обуви.
— Правда ли, — сказал я ей, отлепляясь от нее, — что наше примирение прошло без свидетеля?
Она подняла светильник и, взяв меня за руку, отвела в комнату с большим зеркалом, которое, как я полагал, хранило секрет. Она открыла его и, опустив планку, прикрывавшую его задник, я увидел дверь, через которую мы вошли в кабинет, в котором я увидел все, что может понадобиться кому-то, кому надо провести там несколько часов. Софу, которая при желании становилась кроватью, стол, кресло, секретер, свечи в подсвечниках; наконец, все, что может понадобиться любопытному сладострастнику, для которого главным удовольствием должна стать возможность оставаться неизвестным зрителем чужих развлечений. Я увидел сбоку от софы подвижную планку. М. М. ее потянула, и через двадцать отверстий, расположенных на некотором расстоянии одно от другого, я увидел всю комнату, где наблюдатель должен был видеть пьесы, составленные природой, в которых нельзя было оставаться недовольным актерами.
— Теперь, — сказала мне М. М., — я готова удовлетворить любопытство, которое ты благоразумно не решился доверить бумаге.
— Ты не можешь знать…
— Перестань. Любовь это божество, она знает все. Признайся, что ты хочешь знать, был ли наш друг здесь в ту роковую ночь, что стоила мне стольких слез.
— Признаюсь.
— Ну что ж! Он тут был; и ты не будешь сердиться, когда узнаешь, что ты окончательно его покорил и снискал его пылкую дружбу. Он залюбовался твоим характером, твоей любовью, твоими чувствами и твоей порядочностью; Он одобрил страсть, которую ты мне внушил. Это он посочувствовал мне утром, заверив, что невозможно, чтобы ты не вернулся ко мне после того, как я открою тебе мои истинные чувства, мой замысел и мои добрые намерения.
— Но вы должны были бы часто засыпать, потому что невозможно, не видя ничего интересного, провести здесь восемь часов в темноте и тишине.
— Интерес бывает самый живой, как с его стороны, так и с моей, и к тому же в темноте мы оставались бы только тогда, когда вы находитесь на софе, когда вы можете заметить лучи света, выходящие из отверстий в этих цветах. Мы задергивали бы занавеску и ужинали, слушая внимательно ваши разговоры за столом. Интерес, который он проявляет, еще больше моего. Он сказал мне, что никогда так глубоко не проникал в человеческое сердце, как в этом случае, и ты, должно быть никогда не страдал так, как в эту ночь, и он тебе очень сочувствовал; Но К. К. его поразила еще больше, чем меня, потому что невозможно, чтобы девочка пятнадцати лет рассуждала так, как она, желая оправдать меня перед тобой, и говоря все это так, как говорила она, без иного искусства, кроме того, что диктовала ей природа и правда, если не обладала при этом ангельской душой. Если ты женишься на ней, у тебя будет божественная жена. Когда я ее потеряю, я буду несчастна, но твое счастье меня утешит. Я не понимаю, ни как ты мог влюбиться в меня, поскольку ты меня любишь, ни как она смогла не возненавидеть меня, зная, что я отняла у нее твое сердце. К. К. — само совершенство. Она сказала, что поведала тебе о своих стерильных любовных отношениях со мной лишь для того, чтобы повиниться в том, что она считала своим преступлением перед тем долгом верности, которым она, как она считает, тебе обязана.
Когда мы сели за стол, М. М. заметила, что я похудел. Мы веселились, вспоминая о прошедших опасностях, маскараде Пьеро, бале Бриати, на котором, должно быть, был другой Пьеро, и о замечательном эффекте этого переодевания, из-за которого оказалось невозможно никого узнать, потому что Пьеро в приемной казался ей меньше ростом и более худой, чем я. Она решила, что если бы я случайно не взял монастырскую гондолу и если бы я не показался в приемной, одетым в Пьеро, она бы не узнала, кто я, потому что монахини не проявили бы любопытства относительно меня; и она добавила, что облегченно вздохнула, когда узнала, что я не патриций, как она опасалась, потому что в этом случае в дальнейшем могли возникнуть некие неприятности, которые повергли бы ее в отчаяние.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
