Когда я открыла глаза и посмотрела на холодный небесный свод, он превратился в мягкий серый туман и был полон такого количества сиявших через пространство и время звезд, что я знала, что этот момент навсегда останется в моем сердце. И всякий раз, когда я буду видеть такое небо, я буду думать о Чарльзе Эллисоне, вспоминая те мгновения, когда полагала, что я все еще невинна.
Теперь толпы рассеялись, экипажи снова выстроились в линию, чтобы забрать утомленных гуляк домой. Все мои тревоги снова вернулись, и я неожиданно вспомнила:
— Мама! Она будет искать меня. Она будет беспокоиться. О Чарльз, я должна найти ее! Что она подумает?
Но он казался странно беззаботным и очень спокойным, когда мы медленно возвращались той же дорогой в зал Гильдии. Мы долго искали ее, но так и не нашли.
Я чуть не плакала, мои мысли спутались:
— Что, если ее похитили или ограбили или она оказалась в огне?
— Я уверен, что с ней все в порядке, но, если хочешь, я прямо сейчас вызову экипаж, чтобы отвезти тебя домой. Если случилась какая-то беда, мы скоро узнаем. Но на самом деле, — мягко и терпеливо продолжил он, — я уверен, что не было никакого пожара. Скорее всего, твоя мама вернулась, будучи расстроена и…
— Но она будет искать меня, — протестовала я, — она никогда не оставляла меня так долго! Такого раньше никогда не случалось… и что, если она увидит нас вместе?
— Ну это вряд ли. Она могла снова отправиться домой, подумав, что, возможно, ты уже вернулась, — уверял меня он, держа дверь и помогая мне сесть в экипаж.
Когда мы прибыли на Кларэмонт-роуд, дом был погружен во тьму. Чарльз расплатился и отправил экипаж обратно. Я очень тихо постучала и, не получив ответа, достала свой ключ.
— Ты хочешь, чтобы я вошел с тобой или подождал? — спросил он.
Хотя прекрасно знал, что такая вольность недопустима.
— Ну… мама вряд ли обрадуется, если застанет нас вместе в доме. Ну… — снова повторила я, краснея и желая, чтобы это было возможно, — теперь ты должен идти… и спасибо тебе…
Мои слова прозвучали неестественно и фальшиво, достаточно твердо, чтобы почувствовать себя смущенной и испуганной после интимных минут наедине с человеком, которого я едва знала.
— Я стану высматривать твою маму на обратном пути в замок, но если ты все еще будешь волноваться, просто разбуди Нэнси и пошли ее за мной, хотя, я уверен, это не потребуется. Наверняка найдется какое-то объяснение, вот увидишь.
Он взял мою руку и снова поцеловал ее, очень ласково и серьезно, и уже не в первый раз я посмотрела на омелу, висевшую над нашим порогом. Мне хотелось почувствовать легкое прикосновение его губ к своим и близость его тела.
Но все, что я могла сделать, это стоять и наблюдать, как он уходит. Я махала ему вслед, переживая из-за утраты, когда Чарльз прошел через ворота и исчез.
Очень тихо открыв дверь на случай, если мама была где-то внутри, я бросила свою шаль в прихожей и сняла грязные мокрые ботинки. Ступая холодными босыми ногами, я кралась через дом, из комнаты в комнату, и видела, что все огни уже давно потушены и на их месте не осталось ничего, кроме тусклой дымящейся золы.
Везде была темно, если не считать света уличных ламп сквозь незашторенное окно прихожей.
Я находилась в замешательстве, прислушиваясь к дальним крикам и смеху, боясь даже подумать, что могу услышать вой. Но, повернувшись лицом к Высокому зеркалу, я улыбнулась своему отражению. Обнимая саму себя и громко смеясь, я вспоминала каждый момент, проведенный с Чарльзом во дворе церкви. Я заметила, как растрепались мои волосы, и, прикоснувшись к длинным прядям, спадавшим свободными локонами, провела пальцем по своей щеке и губам, которые все еще горели, хотя никто не смог бы сказать, что было тому причиной — поцелуй, шампанское или холод. Напевая от чувства, что я стою на пороге новой взрослой жизни, полная желания и смутных, невыразимых ощущений, я неожиданно услышала, как церковные часы ударили один раз, напоминая мне о длительном мамином отсутствии.
Я столько раз слышала этот перезвон, но сегодня, казалось, что-то было не так.
Я почувствовала необъяснимый страх. Дрожь, возбужденное покалывание прошло по кончикам моих пальцев, по рукам, потом переместилось к плечам и спине, затем к корням волос, и, кажется, пробралось даже под череп. Периодически у меня что-то стучало в голове, изгоняя любые мысли и помещая вместо них пугающее убеждение, что…
…здесь произошло что-то странное. Удары часов звучали снова и снова; длительная-низкая вибрация звука. Очарованная, я стояла в смятении, и затем, когда снова взглянула в зеркало, комната поплыла передо мной, наполнившись темными тенями, раздуваясь и изгибась, словно теперь я стояла над морем, над темной колышущейся водой.
Пока звучал стонущий грустный звон часов, Парвати, стоящая на столе, стала напоминать русалку, в короне которой горел обрамленный серебряным лунным лучом рубин. На тумбе передо мной появилось нечто новое — грязный зеленый медный таз, наполненный густой, черной и вязкой жидкостью. Наклонившись, я почувствовала запах теплой крови, резкий и жесткий. Меня бросило в жар от моего предположения. К моему ужасу, мои руки непроизвольно потянулись вперед, беря чашу и поднося ее к моим губам. Мне захотелось, чтобы мне стало плохо: ощутить приступ тошноты, подступившей к горлу, мерзкий привкус во рту, содрогание желудка.
Но жажда была такой нестерпимой и сильной… почти непреодолимой. Голова болела, в висках пульсировало словно от звона. От этой тупой нестерпимой боли я закрыла глаза. Снова открыв их, я начала задыхаться от волнения и опрокинула чашу, пролив кровь на платье, потому что кто-то абсолютно неподвижно стоял рядом с Парвати. Я сразу узнала его. Альберт выглядел точно так же, как тогда в прихожей.
Он смотрел на меня тем же пристальным жалобным взглядом. Затем он поднял руку, хотя очевидно, что это потребовало значительных усилий, словно воздух вокруг был физически тяжелым. Наконец ему это удалось, и он указал пальцем на рубин, на котором все еще светился луч лунного света. В моей голове усилились вибрации, так как видение приближалось и удалялось… снова приближалось и удалялось, пока наконец все вокруг опять не стало прежним… только вялое эхо звука, едва различимо висело в воздухе. В комнате позади меня, которую я видела перед собой в зеркале, кроме меня не было ни единой души, но, когда я взглянула вниз, я издала неожиданный неясный возглас сожаления, потому что чаша с кровью также исчезла. Мое платье было сухим, без каких-либо темных, багровых пятен и…
…послышался другой звук — обыденный, привычный. Я услышала, как вставляют и поворачивают ключ, а затем шум открывающейся двери и мамин голос, зовущий меня из прихожей. Я бросилась ей навстречу, радостная, что она вернулась домой, что вышла из своего ужасного транса. И, бросаясь в ее объятия, я воскликнула:
