— Тогда больше никаких духов, миссис Уиллоуби?
Кухарка получила три прекрасных вышитых носовых платка, Нэнси — лакированную расческу с выгравированными ее инициалами, Чарльз — пару кожаных перчаток, а я — черную украшенную бисером сумку с длинными шелковыми кисточками в виде бахромы, вышитую переплетенными серебристыми нитями.
— Мама, какая прелесть! — поблагодарила я, искренне обрадовавшись. — Теперь я должна принести свой подарок.
Поднявшись наверх, я, не дыша, вошла в свою комнату и взяла со стола сверток, который был тщательно завязан длинной красной лентой.
Я спускалась намного медленнее, волнуясь, какой может быть мамина реакция на мой подарок, и, пересекая прихожую, услышала слова Чарльза:
— …Это действительно прекрасная вещь, миссис Уиллоуби. Я представляю, сколько она стоит.
— О, ее ценность неизвестна, — ответила она, и, когда я вошла в комнату, мама кончиками пальцев нежно гладила руку Парвати. — Для зрителя, в первую очередь, важна красота. Но одно я могу сказать точно: для меня она определенно дорога.
— Я нисколько не сомневался в этом, — ответил он, и выражение его лица, как мне показалось, стало напряженным. Я почувствовала, и уже не впервые, что между хозяйкой и гостем существует некая натянутость.
— Иди сюда, — позвала кухарка, видя, как я стою поодаль, и таким образом прервав мои мысли и разрушив быстро сгущавшуюся атмосферу. — Покажи, что ты принесла для своей мамы.
Я протянула маме свиток. Мама мягко потянула завязки, наблюдая, как они падают на пол длинным каскадом. Она глубоко вздохнула, прежде чем взглянуть на то, что теперь было перед ней, и воскликнула:
— Алиса! Это прекрасно!
— Правда? Я не была уверена, что тебе понравится…
— Конечно же, разве могло быть иначе! — ее лицо снова озарилось улыбкой, и, когда и все остальные тоже взглянули на ее портрет, вокруг послышались возгласы всеобщего восхищения.
Я изобразила маму в профиль, ее волосы были заколоты, а вокруг шеи красовалась прекрасная серебряная цепочка, на которой висел большой яркий бриллиант.
— Это что-то невероятное, — пробормотала она, сжав бумагу в своей руке.
— Как ты уловила сходство, — присоединилась кухарка, — надо же, Алиса, я и не представляла, что ты такая талантливая художница.
Должна признаться, что я вела себя недостаточно скромно в тот день, преисполнившись гордости и будучи, очень довольной тем, что маме так понравился подарок.
Затем мы все вместе играли в старую игру «Тоби, Тотта и Рождественский пудинг», и, когда кухарка взяла карточку, на которой шеф-повар выпил весь бренди, вместо того чтобы добавить его в блюдо, все мы захихикали, хотя она разозлилась и, громко фыркая сказала, скорее он исчезнет в глотке ее мужа, чем в ее собственной. И тот не нашелся что возразить.
Некоторое время мы сидели тихо, но не как на одном из темных маминых сеансов, когда вокруг сжималось облако страдания и смерти, а в теплой компании, радовавшейся жизни и товарищеским отношениям, греясь у огня, радуясь теплу, румяневшему наши щеки и добавлявшему блеска глазам. Некоторые из нас постепенно начали дремать.
Но мама выглядела обеспокоенной. Подойдя к фортепиано, она начала играть милые, хотя иногда нестройные мелодии. К сожалению, музыка не была одним из дарованных ей Богом талантов. Кухарка подпевала ей сладкой трелью, не замечая любые неожиданно встречавшиеся ей модуляции и легко приспосабливаясь к ним, в то время как ее спящий муж аккомпанировал ей своим низким храпом. Когда меня попросили что-нибудь сыграть, я отказалась, зная, что мои неуклюжие пальцы ненамного искуснее маминых. Тогда ободренный Нэнси Чарльз с энтузиазмом занял мамино место на гобеленовом табурете, и инструмент зазвучал по-новому. Чарльз начал играть гимн «Рождественская звезда» и запел ясным, чистым баритоном; почему-то особенно выделяя некоторые фразы. На первых словах мистер Моррисон пробудился и присоединился к нему, хотя у него это получалось несколько менее удачно, нежели у его жены. Мама, напрягшись, отошла в сторону и поджала губы. Нэнси стояла очень тихо и слушала своего брата, мечтательно улыбаясь и рассеянно гладя лежавшие около нее на подносе серебряные щипцы для сахара.
Предвестницей утра златогоСияла на небе звезда,Под нею струилась дорогаК хлеву, где спали стада.
Там в яслях младенец блаженноВорочался в сладостном сне.И слышалось, ангелов пениеЛьется в ночной тиши.
И к изголовью кроваткиВ знак вечной верности мыСложить мировые богатстваБыли к рассвету должны.
Несли мы камней драгоценныхИ золота яркого блескЛиван, благовонья и смирнуИ жемчуга крупного снег.
Но тщетны все наши старанья.Нет Ему пользы в дарах.Милы Ему лишь упованьяО бедных несчастных рабах.
Последовала тишина, хотя в воздухе все еще звучал голос Чарльза и фортепиано. Чарльз продолжал сидеть на табурете к нам спиной, фалды его пиджака свисали со стула, темные волосы блестели при искусственном освещении, а его длинные тонкие пальцы еще парили над клавишами, пока мама не нарушила паузу.
— Браво, мистер Эллисон. Браво! Вы должны сказать нам, почему выбрали именно этот гимн.
Приложив кончики пальцев к подбородку, мама смотрела на него почти как Парвати, фальшиво и зло улыбаясь.
— И где, — спросила она, — вы научились так хорошо играть и петь?
Вопрос был неприятным и явно не имел отношения к его прекрасному владению инструментом. В нем слышался намек на социальный статус Чарльза.
Чарльз встал, обошел вокруг стола, на котором возвышалась богиня, и обратился к маме, стоявшей рядом с ароматным мерцающим деревом:
— Мой последний работодатель, весьма образованный джентльмен, преподавал мне основы игры на этом инструменте, но я, кажется, обладаю талантом играть на слух и, услышав мелодию раз, запоминаю ее навсегда. Я редко забываю даже нюансы, миссис Уиллоуби, несмотря на свое низкое происхождение.
— Должно быть, это врожденная интуиция, — ответила она невозмутимо, глядя ему прямо в глаза.
— О да! Но тогда вся моя жизнь вращается вокруг интуиции, вы не согласны? На ней основываются все наши успехи.
Может, мама подслушала, как он приглашал меня на прогулку? Это весьма плохо замаскированное презрение испугало меня, и я подумала, что оно может привести к дальнейшим конфликтам. И снова кухарка спасла положение, разрядив напряженную атмосферу на сей раз театральным кашлем, приподнимая бровь и обращаясь к своему мужу, который в ответ только нахмурился и покачал головой, предложив ей заняться своими делами.
