— Прошу к нашему костру, тебя, благородный рыцарь, и твою спутницу, несомненно, панну высокого происхождения, и твоего слугу.
Лесной молодец скривился при слове «слуга», но смолчал.
Рыцарь поклонился иконоборцу, а Аделия сдержанно поблагодарила.
Когда все уселись у костра (вернее, не все — Озим отпускал подпруги коней и снимал уздечки, оставляя их в недоуздках, чтоб ничего не мешало пастись), Лукаш торжественно, будто на королевском обеде, указал на хлеб и лук:
— Если возжелаете разделить также и нашу скромную трапезу…
Глаза его при этом блеснули хитринкой, давая понять, что он уверен в отказе. Годимир не замедлил ему подыграть:
— Благодарю, святой отец, мы не так давно вкушали ниспосланные Господом дары. Запасы наши довольно скудны, но я считаю своим долгом разделить их с вами…
— Не откажусь, не откажусь, сын мой, — склонил голову иконоборец. — Господь велел делиться.
«Само собой, — закралась к рыцарю непрошеная мысль. — Делиться, конечно, нужно, но у одного взять нечего, а другого и обобрать можно как липку…»
Но как откажешь святому отцу? Хоть и еретической конфессии…
— Озим! — крикнул словинец. — Мешок где?
— Брату Отене отдай, — воистину королевским жестом отмахнулся Лукаш, а руки за мешком, щедро наполненным гнилушчанами по приказу Сыдора, протянул тот самый низкий и кривоногий монах, вознамерившийся удрать, бросив спутников на произвол судьбы.
Озим недовольно скривился, но послушно отдал припасы на верное разграбление.
— Как давно из Ошмян, отец Лукаш? — вежливо поинтересовался Годимир.
— Не так давно, сын мой, не так давно. Седмицы не минуло.
— Не встречали ли кого в пути?
— Нет сын мой, не встречали, — покачал головой иконоборец. — А кого мы могли бы встретить? Все паны рыцари сорвались, словно листья, увлекаемые ураганом, и умчались на поиски исчезнувшей королевны. Пан Божидар, выждав один-единственный день, отправился также с малым отрядом верных стражников…
— А что, в Ошмянах, есть не верные стражники? — весьма непочтительно вмешалась Аделия.
— Что ты, дочь моя, — не обиделся монах, но глаза его вновь многозначительно сверкнули. Годимир был готов поклясться, что отец Лукаш замечает и понимает намного больше, чем говорит вслух. — Что ты… Королю Доброжиру служат лишь самые достойные жители королевства.
Королевна хмыкнула скептически.
— Однако мы отвлеклись, дети мои, — невозмутимо продолжал иконоборец. — Опустел замок Ошмянский… Король Доброжир в печали, дворня носа в покои не кажет…
— Да что ты говоришь, отец мой? — улыбнулась королевна.
— Конечно, дитя мое, конечно. Потерять любимую дочь… Но, кажется мне, вскорости ее высочество вернется в объятья отца.
— Это еще почему? — встрепенулась Аделия, а Годимир спиной почувствовал, как напрягся Озим — как бы дров не наломал сгоряча.
Поэтому рыцарь решил вмешаться. Он коснулся ладонью запястья королевны, успокаивая, но почувствовал, как дрожит ее рука, и сам поперхнулся заранее заготовленной фразой.
— Спокойнее, пан рыцарь, спокойнее… — Уголки рта отца Лукаша дрогнули и на мгновение приподнялись, обозначив (всего лишь обозначив!) улыбку. — Смири гнев и обуздай растерянность.
— Ну, не знаю, что и ответить тебе, святой отец…
— Ответить? Да что там отвечать! И нужны ли ответы? Имеющий глаза да увидит. Не так ли учит нас Господь наш, Пресветлый и Всеблагой, Отец Небесный?
— Ну…
— Я рад, твое высочество, что ты возвращаешься в Ошмяны, к отцу.
От простых слов отца Лукаша королевна дернулась словно от удара плетью. Хотела вскочить, но, зацепившись за корягу, на которой сидела, схватилась за плечо Годимира.
— Сиди! — Рыцарь повелительным окриком остановил до половины вытащившего клинок Озима. Поддержал за локоть Аделию.
— Не все, что видишь и о чем догадываешься, вслух говорить стоит. — Он глянул прямо в глаза иконоборцу. — Целей будешь, святой отец.
— Уж не угрожать ли ты мне вздумал, пан недорыцарь? — Складки, тянущиеся от крыльев носа монаха до острого подбородка, стали еще глубже, придавая его лицу суровое выражение. Не монашеское, нет. Скорее, присущее воину, водителю многих тысяч.
«Да что он навоображал? — Годимир с трудом сдержался, чтобы самому не врезать что было сил кулаком прямо в лоб монаха. — За кого себя держит? Да и меня заодно…»
— Ты, если взыскуешь славы воинской, вожделенной чести, добычи обильной и, главное, власти, пан рыцарь, со мной не ссорься, — сквозь зубы процедил отец Лукаш. — Или я не знаю, что неспроста ты ее высочество в Ошмяны везешь?
— Что значит — «неспроста»? — осипшим голосом проговорил Годимир.
— Так тебе ее Сыдор и отдал бы! — как под дых ударил иконоборец.
— Что?
— Как? — пискнула Аделия.
А лесной молодец, так и не спрятавший клинок, выругался длинно, витиевато, ничуть не стесняясь ни присутствующей панны, ни благочестивых монахов.
— Откуда ты все знаешь, отец Лукаш? — с трудом справляясь с пересохшим горлом, проговорил драконоборец. — Или…
— Нет, сын мой, нет, — монах говорил негромко, но с твердой решимостью в голосе. Такой убедительности и уверенности в себе Годимир мог бы ожидать от пана Божидара, панов Стойгнева или Тишило. А тут…
— В замке продолжают верить, что ее высочество похитил дракон, — продолжал отец Лукаш. — Вы с Сыдором здорово все придумали. Долго готовили побег, твое высочество?
Аделия замерла с открытым ртом и молчала.
— Да не стесняйся же ты, не стесняйся. Есть чем гордиться. А Господь учит нас…
— Ты кто? — невпопад ляпнул рыцарь. — Признайся, отец Лукаш. Ведь не монах ты, так ведь?
— Я? Не монах? — Иконоборец оглянулся на своих спутников и сотоварищей. — А кто же?
Брат Отеня только руками развел. Обряженный в кметскую рубаху монах глянул участливо, словно на больного неизлечимой хворью. Брат с рассеченным лбом даже головы не поднял — сидел, прислушиваясь к чему-то одному ему ведомому.
— Нет, сын мой, нет. Я — монах. Всю жизнь я отдал, чтобы научить мирян не молиться резным доскам. Место липовых чурок в печи да в кострище, а не на стене избы или часовни. И я своего добьюсь. Пускай не везде сразу — сие не противно слову Господа. Но Заречье станет первым краем, с которого…
— Ты откуда Сыдора знаешь, святой отец? — наклонился вперед Озим.
— А я не знаю его. — Отец Лукаш расправил плечи, вздернул подбородок. — И лгать не буду. Не приучен. Но это беда поправимая… Я не про ложь, а про знакомство с Сыдором.
— То есть как это? — Годимир из последних сил старался сохранить невозмутимость, ощущая, что получается все хуже и хуже.
— Думаю, вы-то меня с Сыдором и познакомите, — задумчиво произнес Лукаш. — Да хоть бы вот этот, рябой. — Длинный кривой палец монаха ткнул в Озима.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
