Николай закрыл дверь студии на ключ, чтобы никто не мешал ему работать с такой обворожительной моделью. Он сфотографировал девушку анфас и в профиль, переместил софиты вниз, почти к самому полу, сам уселся на пол, попросил девушку сесть к нему спиной и обернуться. Необычное освещение и ракурс неожиданно придали юной красавице чувственность: губы сделались еще более полными и сочными, на гладких шелковистых щеках заиграли ямочки, а глаза оказались слегка прикрытыми снежными полукружьями век с длинными прямыми стрелками ресниц. Щербаня пробрал мороз. Девушка являла собой аллегорию сексапильности. А может, и не аллегорию… Может, она такой и была, чувственной и эротичной, и только и ждала, чтобы кто-нибудь наконец это заметил. Николай решил, что не будет ничего плохого, если он станет пионером и первопроходцем в деле обращения аллегорической девушки в аллегорическую женщину. Для начала он предложил ей заколоть волосы кверху и даже бросил на колени Оксанину заколку, которой обычно скреплял бумаги и квитанции. Девушка повиновалась. Вид обнажившейся шеи, стройной, молочно-белой, еще не успевшей загореть, подействовал на Щербаня так, как, наверно, она подействовала бы на вампира. Ему хотелось впиться в нее губами, а потом спуститься вниз по ложбинке между грудей, а потом еще дальше… вниз… и вниз… С него мгновенно слетели шелухой и много лет взращиваемая родителями интеллигентность, а также моральные принципы и комплексы неутомимого строителя коммунизма. Он хотел только одного: чтобы в этой темной фотомастерской, фантастически освещенной софитами, развернулось такое же фантастически-эротическое действо. Николай лающим от волнения голосом требовал, чтобы девчонка, как в стриптизе, снимала с себя одну одежку за другой, и распалялся все более и более. У него никогда в жизни не было такого подъема желания, от которого он сейчас с трудом заставлял себя сжимать в руках «Зенит» и фотографировать, фотографировать, фотографировать… Он потом будет рассматривать эти фотографии и мысленно возвращаться в пропитанную собственными сексуальными эманациями атмосферу. Если бы девушка хоть раз возразила ему или воспротивилась, возможно, ничего и не было бы. Возможно, он очнулся бы, и все закончилось, толком не начавшись. Но она покорно снимала белье и становилась в те позы, которые ему хотелось видеть. У нее, правда, было не слишком подходящее к ситуации выражение лица, но Щербань был согласен и на такое. Пожалуй, ему даже именно такое и нравилось: испуганное и изумленное. Он, похоже, действительно станет первопроходцем. Сознание этого возбуждало его еще больше. И он набросился бы на нее с урчанием дорвавшегося до добычи вурдалака, он даже двинулся к ней за этим… за самым… Но вдруг что-то сработало в его мозгу, высветив на ее чистом лбу запрещающий знак. Нельзя… Если она приведет сюда милицию… Потом медицинская экспертиза… И все! Нет! Нельзя! Но что-то надо сделать, иначе он взорвется от возбуждения… Что-то надо сделать! И он расстегнул брюки… И покорная глупышка сделала все, что он хотел. Так хорошо ему еще никогда не было. В благодарность он решил послать ей фотографии. Пока она одевалась, он вытащил из ее нарядной белой сумочки паспорт. Щербань был уверен, что он там был. Девушка наверняка приезжая. Киевлянки в Софию не ходят. Она оказалась ленинградкой. Отлично. Вряд ли она приведет сюда разъяренного папашу или взбешенного молодого человека. Все получилось как нельзя лучше.
Фотографии вышли так себе. Девчонка была здорово испуганной, и ее затравленный взгляд совершенно не соответствовал расхристанности поз. Но Николай с помощью этих фотографий действительно мог вновь и вновь погружаться в волнующую атмосферу того удивительно дня, когда он приметил в очереди черноволосую красавицу. Фотографии, кстати, он ей выслал, раз уж обещал… Он человек слова.
И с тех пор пошло. Щербань выглядывал в очереди очередную юную особу и приглашал в студию. Он ни на йоту не отступал от сценария получения первого удовольствия: после фотографий анфас и в профиль устанавливал софиты на полу и просил девчонок раздеваться. Сначала просил. Потом требовал. Некоторые сопротивлялись, но недолго. Боялись. Все-таки он специально отбирал очень молоденьких и неискушенных. Но и среди молоденьких попадались такие, которые были на все готовы. Но Николаю больше нравились такие, которые не готовы… Удовольствие от них было слаще.
Однажды в хорошую погоду, перекуривая на лавочке возле метро, Николай увидел довольно немолодого дядю, который с большим увлечением перелистывал журнал «Бульвар – для вас!». Заметив взгляд Щербаня, пенсионер не смутился. Напротив. Он показал ему фотографию обнаженной крутобедрой красотки и сказал:
– Подумать только! Сейчас на что хочешь, на то и смотри! А в наше время и с женой-то… в кромешной тьме… Стыдились…
Они разговорились. Слово за слово… И Николай понял, что дедок за свою очень богатую разнообразными событиями жизнь на голых баб явно не насмотрелся. Сочувствуя бедолаге пенсионеру, Щербань очень ловко вывел разговор на тот факт, что у него на руках имеются некоторые изображения, которые гораздо лучше «бульварных» теток, потому как натуральнее: без силикона и ухищрений пластических хирургов. В общем, дедок купил у него альбомчик, который Николай ему любовно оформил, содрав за ретушь и дизайнерские прибамбасы приличную сумму. Семен Викторович, как прозывался дедок-пенсионер, привел к Щербаню и других клиентов. Любителей голых испуганных девушек оказалось предостаточно и не только среди пенсионеров. Слава Щербаня как мастера особой эротической фотографии распространилась по всему стольному граду Киеву, и он к телесным удовольствиям начал получать еще и существенное материальное вознаграждение.
Однажды Щербань прокололся. Во-первых, девчонка здорово сопротивлялась и даже его всего исцарапала, во-вторых, она совершенно неожиданно оказалась киевлянкой и привела-таки в его студию папашу. Папаша неприлично орал, разбил софит, лез в драку и обещал обратиться в милицию. Отмахиваясь от папаши, как от спятившего шмеля, Николай орал в ответ, что не сделал его дочери ничего плохого, а, наоборот, это она его всего исцарапала. И что милиция им ничем не поможет, потому что у них нет никаких доказательств. Даже гинеколог ничего не обнаружит. Он, Николай, не дотрагивался до девчонки и пальцем.
– А где пленка, мерзавец? – вопил папаша. – Машенька говорила, что ты снимал ее на пленку!
– Мало ли чего вам наговорит ваша Машенька! – не оставался в долгу Щербань. – Да ваша Машенька сама ко мне лезла!
Конечно, с родителем пришлось немножко подраться. Сил у Николая было явно больше, и он очень боялся нанести папаше тяжкие телесные, с которыми тот непременно сунулся бы в милицию. Папаша тоже понял, что крутой драки не выйдет, и принялся громить студию.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
