а меня обвинил в жульничестве. На следующий день я дулась на него всю большую перемену. Нет, Льюис не попросил прощения; он был не такой. Но, заметив, что я молчу, попытался меня разговорить. И я поняла, что он сожалеет о случившемся.
Я продолжала резвиться в бассейне: опускалась на дно, взлетала вверх, как пробка. Мне было жаль, что Эстер и Льюис не видят, как я ныряю. Я вспомнила, что положение ламы в стаде может в любой момент измениться. Они постоянно перемещались по иерархической лестнице вверх-вниз, устраивая между собой стычки. Иногда меня терзало беспокойство: Льюис умел рассмешить Эстер так, что она хохотала до упаду. Ему нравилось отпускать шуточки на мой счет, а я принимала это за знак его особого расположения ко мне, за подтверждение нашей взаимной привязанности. Порой мне бывало обидно, что Эстер смеется с ним надо мной, но я проявляла великодушие, ведь это Льюис подтрунивал, а не кто-то другой. Я была уверена, что влюблена в него. Когда он был рядом, во мне словно колокольчики звенели. Вернее, такое чувство у меня возникало в присутствии их обоих – и Льюиса, и Эстер. Но ведь Льюис был мальчик. И я решила: пусть насмехается, я не буду реагировать. Я выше этого.
Дядя Питер позвал меня обедать. Он был в мешковатых шортах, и я обратила внимание, что его ноги выше колен совсем незагорелые – молочно-белые. Я жевала бутерброд с сыром и пастой «Веджемайт»[18], а с меня на коврик капала вода. Доев, я тут же снова прыгнула в бассейн.
Стоило уйти с головой под воду, все звуки вокруг – визг детей, объявления по громкой связи о том, что нельзя бегать по краю бассейна, – мгновенно стихали. Мне это ужасно нравилось. И под водой не ощущался запах хлорки. Я знала, что у крокодилов две пары век: внутренние веки они закрывали, когда погружались на глубину, чтобы вода не заливалась в глаза. Может, и у меня в ноздрях имелся такой затвор? Тонкая перегородка, не позволявшая воде проникнуть в нос? Я оттолкнулась от выложенного плиткой дна, всплыла и легла на спину, закрыв глаза от яркого солнечного света; уши были под водой.
Дядя Питер помахал мне с края бассейна.
– Ронни, сейчас приедет твоя мама! – крикнул он, подбоченившись, другой рукой он поглаживал свою козлиную бородку.
Когда я вышла через турникет, с меня еще капала вода. Я сразу увидела мамину красную машину на противоположной стороне улицы.
– Залезай, Ква-Ква.
Открывая дверцу, я заметила, что мамины губы плотно сжаты.
Как только я пристегнулась, машина тронулась с места.
– Нам надо поговорить.
Как это ни нелепо, но в первую минуту я подумала, что речь идет о рисунке ламы, который я обвела по контуру. Меня охватило знакомое чувство стыда: плохой я человек, не то что другие. Из кожи вон лезла, чтобы выделиться, хотя во мне не было ничего особенного, и мама это знала.
– Сегодня в наш магазин заходил двоюродный дедушка Эстер. Сказал, что полиция задержала ее отца. – Вцепившись в руль обеими руками, мама свернула на главную улицу.
В животе у меня появилось ощущение, какое бывает, когда пытаешься вынуть из буфета кастрюлю, а на тебя вдруг валится вся посуда.
– За что? – Перед глазами сразу возникли сержант Майклс и ее напарник в форменных рубашках.
– Из-за Эстер. Ее ведь пока не нашли, но, по мнению полиции, он знает, что с ней случилось.
– Они думают, он знает, где она?
Мама ответила не сразу.
– Да. – Это слово она произнесла так, будто оно заслуживало особого внимания.
Ребенок не задумывается о том, откуда окружающие его взрослые черпают информацию. Если бы мама сказала мне, почему задержали Стивена Бьянки, возможно, все сложилось бы иначе.
Я помню, что была абсолютно спокойна. Я-то точно знала, что насчет Стивена они ошибались. Он любил Эстер так же сильно, как я. Меня не удивляло, что мама с готовностью поверила в то плохое, что о нем говорили. Она всегда делала поспешные выводы о мужчинах. Однажды она накричала на работника школы, в чьи обязанности входило переводить детей через дорогу, за то, что он помог мне завязать шнурок. Накричала на глазах у всей школы.
Остаток пути мы ехали в молчании. На маме была выцветшая черная футболка из магазина «Кмарт». На плечах виднелись едва заметные оранжевые разводы: футболка слишком долго сушилась на солнце. Пахло от мамы, как всегда, по-особенному – дезодорантом в сочетании с ароматами чая с молоком и печенья с мятным кремом в шоколаде. Она остановила машину на подъездной аллее, но мы вышли не сразу. Жара просачивалась в салон, хотя двигатель мама не заглушила и кондиционер работал. Мне не хотелось вылезать из машины. Казалось, что-то безвозвратно уйдет, когда мои ноги коснутся земли.
Мама повернулась в кресле и посмотрела мне в глаза, давая понять: все, что она сейчас скажет, очень важно.
– Я знаю, что ты ее любишь, Ква-Ква. Знаю, что она твоя лучшая подруга. Знаю, что такого не должно было случиться. Но я твоя мама, и мой долг – защищать тебя от опасностей. Некоторые подумают, что ты еще маленькая, что я не должна тебе это говорить. Но я считаю, что ты достаточно взрослая и должна это знать. Стивена арестовали потому… потому что, по мнению полиции, возможно, он сделал что-то плохое с Эстер.
Мне вспомнилось, как однажды мы пошли играть в боулинг, и Эстер бросила шар так сильно, что он перелетел через барьер на соседнюю дорожку и сбил на ней несколько кеглей. У нее было такое выражение лица, словно она понимала, что наозорничала, но в то же время гордилась собой. Она прижала ладони ко рту и рассмеялась.
– Ронни, я должна тебя спросить… – Мама пристально смотрела на меня. – Когда-нибудь папа Эстер делал что-нибудь такое, от чего тебе было… неловко? Что-то такое, что тебе не нравилось?
– Мама! Нет! – Я решительно тряхнула головой.
– Ладно, ладно. Но я должна была спросить.
– А полицейские… – Я никак не могла задать свой вопрос. Мама терпеливо ждала. – Они знают, где она?
– Нет. Именно это они и пытаются выяснить.
Я заплакала. От облегчения. Раз полиция не знает, где Эстер, значит, она жива. Мама ошибалась насчет Стивена. Все ошибались.
Мама обняла меня, стала гладить по голове, не обращая внимания, что я пачкаю соплями ее футболку; мы покачивались из стороны в сторону. Должно быть, свободной рукой мама повернула ключ в зажигании, потому что двигатель вдруг вздрогнул и умолк. Какое-то время мы еще сидели в обнимку и покачивались, пока машина не нагрелась настолько,
