Читаем без скачивания Разум и природа - Бейтсон Грегори

Я начну с абстрактной формулировки того, что имею в виду, а затем перейду к довольно простым примерам, иллюстрирующим эти идеи. Наконец, я попытаюсь доказать важность этого критерия, предъявляя случаи, в которых разные уровни коммуникации были столь запутаны или искажены, что это приводило к различным видам фрустрации и патологии. Для абстрактного изложения рассмотрим случай очень простого взаимоотношения двух организмов, при котором организм А производит некоторый звук или некоторое телодвижение, по которому Б может узнать нечто о состоянии А, имеющее значение для собственного существования Б. Это может быть угроза, сексуальное предложение, жест заботы или указание на принадлежность к одному виду. Как я уже заметил при рассмотрении кодирования (критерий 5), никакое сообщение, ни при каких обстоятельствах, не является тем, что его вызвало. Хотя имеется отчасти предсказуемое и потому довольно регулярное отношение между сообщением и его предметом, это отношение в действительности никогда не бывает прямым или простым. Поэтому, если Б собирается действовать в соответствии с указанием А, то ему совершенно необходимо знать, чтO значит это указание. Таким образом, здесь возникает другой класс информации, которую Б должен усвоить, чтобы понимать кодирование сообщений или указаний, исходящих от А. Сообщения этого класса относятся уже не к А или Б, а к кодированию сообщений. Они принадлежат другому логическому типу. Я назову их метасообщениями.

Далее, кроме сообщений о простых видах кодирования, есть гораздо более тонкие сообщения, необходимые по той причине, что коды условны; это значит, что значение определенного типа действия или звука зависит от контекста, и особенно от меняющихся отношений между А и Б.

Если в некоторый момент эти отношения становятся игровыми, это меняет значение ряда сигналов. Именно это явление, наблюдаемое и у животных, и в человеческом мире, привело меня к исследованиям, породившим так называемую теорию двойной связки, объясняющую шизофрению, а также всю излагаемую в этой книге эпистемологию. Зебра указывает (льву) контекст их встречи посредством бегства, и даже вполне сытый лев может за ней погнаться. Но голодный лев не нуждается в таком указании специального контекста. Он давно уже усвоил, что зебры съедобны. Может быть, это был столь давний урок, что лев не нуждался в обучении? Может быть, необходимое знание отчасти является врожденным?

Следует рассмотреть весь вопрос о сообщениях, делающих понятными другие сообщения, помещая их в некоторый контекст; но в отсутствие таких метакоммуникационных сообщений остается еще возможность, что Б приписывает некоторый контекст сигналу А, руководимый в этом генетическими механизмами.

Возможно, на этом абстрактном уровне и происходит встреча обучения с генетикой. Возможно, гены влияют на животное, определяя, как оно должно воспринимать и классифицировать контексты своего обучения. Но по крайней мере о млекопитающих известно, что они способны также обучаться значению контекстов.

То, что обычно называлось характером – т.е. система интерпретаций, придаваемых встречающимся контекстам – возможно, формируется совместно генетикой и обучением.

Все это предполагает существование уровней, природу которых я здесь пытаюсь объяснить. Итак, мы начинаем с потенциальной дифференциации действия в контексте и действия или поведения, определяющего или выясняющего контекст. Последний тип коммуникации я давно уже называю метакоммуникацией, заимствовав этот термин у Уорфа.[B.L.Whorf, Language, Thought, and Reality (Cambridge, Mass.: Technical Press of Massachusetts Institute of Technology, 1956).]

Функция или воздействие метасообщения состоит в действительности в том, что классифицирует сообщения, встречающиеся в его контексте. Именно в этом месте предлагаемая здесь теория связана с работой Рассела и Уайтхеда, выполненной в первом десятилетии этого века и опубликованной в окончательном виде в 1910 году в книгеPrincipia Mathematica [A.N.Whitehead and B.Russell, Principia Mathematica, 2d ed. (Cambridge: Cambridge University Press, 1910 – 1913).]. Проблема, которой занимались Рассел и Уайтхед, была очень абстрактной. Они хотели спасти логику, в которую они верили, от путаницы, возникавшей в математическом изложении, не принимавшем во вниманиелогических типов – как их назвал Рассел. Я не знаю, сознавали ли Рассел и Уайтхед, работая над Principia, что интересовавший их предмет представляет жизненную важность для человека и других организмов. Конечно, Уайтхед знал, что игровое применение типов может развлекать людей и производить юмор. Но я сомневаюсь, сделал ли он когда-либо шаг между удовольствием от этой игры и пониманием ее нетривиального характера, который прольет свет на всю биологию. Это более общее понимание избегалось – может быть, бессознательно – из нежелания видеть природу возникающих из него человеческих дилемм.

Уже самый факт наличия юмора в человеческих отношениях указывает, что по крайней мере на этом биологическом уровне различение типов играет необходимую роль в человеческой коммуникации. Если бы логические типы не искажались, юмор был бы не нужен и, пожалуй, не мог бы существовать.

Даже на самом абстрактном уровне явления, вызываемые подменой логических типов, в течение тысячелетий увлекали и мудрецов, и глупцов. Но логику надо было спасти от парадоксов, доставлявших развлечение шутникам. При попытках это сделать Рассел и Уайтхед очень скоро заметили, что древний парадокс Эпименида основан на классификации и метаклассификации. Парадокс выражался фразой: «Эпименид был критянин, говоривший: «Критяне всегда лгут»». Я представил здесь этот парадокс в виде цитаты внутри цитаты, потому что именно так возникает парадокс. БОльшая цитата является классификатором для меньшей, пока меньшая цитата не одерживает верх, переклассифицируя бOльшую, от чего и возникает противоречие. На вопрос, «Мог ли Эпименид сказать правду?», мы отвечаем: «Если да, то нет» и «Если нет, то да».

Как говорил Норберт Винер, если предъявить парадокс Эпименида компьютеру, тот будет отвечать ДА. . .НЕТ. . .ДА. . .НЕТ. . . до тех пор, пока не иссякнут чернила, или энергия, или будет достигнут какой-нибудь внешний предел. Как я заметил в разделе 16 Главы 2, логика неспособна моделировать системы с причинными взаимодействиями, и парадокс возникает при игнорировании времени.

Если мы присмотримся к любому живому организму и станем спрашивать о его действиях и положениях тела, то столкнемся с таким запутанным клубком сообщений, что теоретические проблемы, указанные в предыдущем абзаце, становятся неясными. При виде огромной массы переплетенных наблюдений крайне трудно сказать, что какое-нибудь сообщение или положение ушей является в действительности метасообщением по отношению к другому наблюдаемому явлению, например, сгибанию передних лап или положению хвоста.

Передо мной на столе спит кошка. В то время как я диктовал последнюю сотню слов, она переменила свою позицию. Она спала на правом боку, с головой, направленной в сторону от меня, уши ее не говорили мне о ее бдительности, глаза были закрыты, передние лапы согнуты – что составляет типичное положение тела кошки. Когда я говорил и, в то же время, наблюдал за поведением кошки, голова ее повернулась ко мне, глаза остались закрытыми, слегка изменилось дыхание, уши наполовину поднялись в положение бдительности; и казалось – верно это или нет, – что кошка, хотя все еще спящая, ощутила теперь мое существование и, может быть, то, что она составляла часть продиктованного материала. Это возрастание внимания произошло прежде, чем я упомянул кошку, то есть начал диктовать текущий абзац. Но теперь, когда кошка была уже упомянута вслух, голова ее снова опустилась, нос расположился между передними лапами, и уши перестали выражать бдительность. Она решила, что ее роль в разговоре не имеет значения.

Я наблюдал за последовательностью поведения кошки и последовательностью моего истолкования этого поведения (поскольку система, о которой идет речь, это, в конечном счете, не просто кошка, а человек-и-кошка, или даже, в более подробном рассмотрении, человек-наблюдающий-наблюдение-человеком-кошки-наблюдающей-человека), с целой иерархией контекстных компонент, а также с иерархией, скрытой в огромном числе сигналов кошки о самой себе.

По-видимому, исходящие от кошки сообщения связаны между собой в сложную сеть, и сама кошка, вероятно, удивилась бы, если бы узнала, как трудно распутать эту сеть. Несомненно, другая кошка сделала бы это лучше человека. Но для человека – к удивлению даже опытного этолога – отношения между составляющими эту сеть сигналами часто представляются запутанными. Впрочем, человек «понимает» кошку, составляя вместе все данные,как будто он в самом деле знает, что происходит. Он строит гипотезы, и эти гипотезы все время проверяются или исправляются по более однозначным действиям животного.