Мысль эта была настолько малодушна, что Шуту стало противно, и он обозвал себя самым неприятным словом из всех, что знал (а знал он немало).
На улице дул холодный ветер, и Шут плотней запахнул плащ. От дворца до храма идти — всего ничего, и уже не было времени обдумывать предстоящий разговор. Оставалось лишь гадать, что скажет мать-настоятельница в ответ на столь неожиданный визит…
Он свернул на улицу Радуги, а оттуда — к Главной площади, где так легко затеряться в толпе горожан. На площади, как всегда, гомонили торговцы, бегали дети, слышался стук копыт, и пахло свежими пирогами. Однако сумерки уже опустились на город, и его жители помаленьку расходились по домам: сворачивались лотки, закрывались прилавки, няньки уводили заигравшихся детей. Каркая, пролетела над крышами ворона — Шут проводил ее взглядом, испытав странное чувство тоски… Порой ему казалось, что у людей тоже есть невидимые крылья, вот только никто не знает, как их расправить.
Ветер дергал полы плаща и пытался сорвать с головы капюшон, однако дублет у Шута все-таки был теплый… спасибо мадам Сирень. А в монастырь идти совсем не хотелось… Словом, он решил остановиться у лотка со всякими булочками и кренделями. Продавали их вполцены, потому что постряпали еще утром, а назавтра оставлять не считали нужным. Рядом сидел торговец горячим вином, у которого Шут тоже оставил пару монет. Он и сам присел на низкую уличную скамью возле торговых прилавков и так, с большой сладкой булкой и кружкой подогретого вина, скоротал еще не меньше четверти часа. Угостил куском плюшки бродячего пса, обладавшего на редкость доброй мордой, а потом просто глазел по сторонам, как деревенский мальчишка, впервые попавший в город. Люди тоже на него оборачивались — им, наверное, казался странным господин в таком дорогом костюме и с походным мешком за плечами…
'Ладно, — сказал себе Шут в конце концов, — пора… Сколько еще можно оттягивать? — он благодарно улыбнулся продавцу вина, возвращая ему кружку, почесал за ухом пса и решительно устремился к храму святого Ваария.
Уже у самых ворот Шут услышал вдруг жалобный окрик.
— Добрый господин, подайте на хлебушек! — нищий сидел в стороне от главных ворот, где обычно собирались представители его 'ремесла'. В темноте Шут не разобрал, что не так с этим бедолагой, но, очевидно, тот не мог ходить, потому что отчаянно тянул руки к 'господину'. Свет фонарей почти не доставал до того переулка, в котором нищий нашел себе угол. Шут решил, что остальные попрошайки не позволяют безногому сидеть ближе. Он прекрасно помнил, как жестока улица с ее законами и вечной враждой за место.
— Держи! — выкрикнул он, бросая парню мелкую серебряную монетку. Нищий обрадовано дернулся, пытаясь поймать блеснувшую в тусклом свете 'подковку', но был, видать, совсем неловок… монета, звякнув, упала где-то у него за плечом, и Шут понял, что придется все же подойти ближе и отдать милостыню прямо в руки убогому.
Пока он приближался и наклонялся к земле в поисках серебряного, нищий благодарно бормотал какую-то ерунду. А потом вдруг вскочил стремительно, как ласка, и Шут даже не успел ничего сделать…
Только почувствовал, как что-то очень крепкое и тяжелое со всего размаху обрушилось ему на макушку.
3
Когда Шут пришел в себя, вокруг было темно и пахло сыростью. Он со стоном приподнялся на куче какого-то тряпья и понял, что удар по голове не прошел даром… гудела она хуже, чем с похмелья. Осторожно проведя рукой там, где боль пульсировала особенно сильно, Шут скривился от досады — волосы в этом месте запеклись от чего-то липкого и уже порядком подсохшего… Облизав пальцы, он окончательно убедился, что это не грязь какая-нибудь, а вполне даже его собственная кровь.
— Клятые демоны, — Шут сплюнул соленое и добавил еще пару крепких словечек, которые понравились бы даже портовым носильщикам грузов. И вдруг с удивлением услышал в ответ раскатистый всплеск хохота. — Э?.. Кто здесь? — он завертел головой, пытаясь разглядеть в полной темноте, кому принадлежит этот звонкий смех, столь не соответствующий обстановке…
Между тем невидимый весельчак хихикнул еще пару раз и радушно произнес:
— Добро пожаловать в Гнилуху, приятель! Ничего доброго тут, конечно, нет, в том числе и для тебя… но я все равно очень рад, что ты тут оказался. А то надоело уже одному сидеть, — он выразительно вздохнул. — Ах, да… надо ж познакомиться! Меня Маем зовут. А ты кто таков и чем не угодил этому пауку?
— Пауку?.. — больная Шутова голова совсем пошла кругом от всех этих слов. — Что за паук? Первый раз слышу… — он осторожно сел и попытался нащупать, что есть рядом и на что можно опереться. Перед глазами сразу же вспыхнули искры.
— Ну да, — шмыгнул носом невидимый собеседник. — Имени этого ублюдка я не знаю, но по повадкам — так он паук самый настоящий. Это из-за него меня здесь уже который день держат… я и со счету сбился. Охранник жрать дает когда пожелает… А желает он редко.
— А где мы вообще, — боль мешала думать, но некоторые вещи Шуту хотелось понять сразу.
— Где… Я называю это место Гнилухой. Сам толком не знаю… Дом, мне кажется, какой-то в лесу за городом… с больши-и-им таким подвалом.
— Зачем… — очередной сноп белых искр перед глазами заставил Шута сморщиться и осторожно прилечь обратно на кучу тряпья. — Зачем я здесь?
— Вот вопрос! — фыркнул Май. — Я и про себя-то наверняка сказать не могу, а уж про тебя и подавно.
Шут приуныл. Этот малый ничего толком не знал. Но может быть его история поможет хоть как-то прояснить дело…
— Ну и как ты здесь очутился? — спросил он в темноту, ибо ни Мая, ни даже собственного носа не видел.
— Как… — Май вздохнул. — Играл на свадьбе одного жирного борова. Строил глазки его жене, пил, потихоньку таскал серебряные ложки со стола… Эх, хороший был вечер! А потом мне приспичило отлить… Ну я и отошел в стороночку. Когда очухался, уже ни ложек в кармане, ни скрипки, ни свадьбы. Сначала вовсе решил, что ослеп. Потом только докумекал, что хозяин наш гостеприимный на свечах экономит.
Шут не удержался, хмыкнул, криво улыбнувшись.
— Так значит ты скрипач? Или вор? — спросил он, осторожно ощупывая голову под запекшимися от крови волосами.
— Да и того и другого помаленечку, — Май завозился, подбираясь поближе, и сел совсем рядом.
— А здорово они тебя приложили, — сказал он с чувством. — Небось, котелок до сих пор звенит?
— Угу… — Шут не стал спрашивать, откуда скрипачу известно состояние его макушки. Уж ясное дело, если малый охоч до чужого добра, значит, всю одежду нового 'соседа' обшарить успел. Вот только вряд ли чего нашел.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
