В Помпеях началась паника.
Теперь жители уже не думали, стоит уезжать или не стоит, все, кто только мог ходить, бросились прочь из города. Никто не бежал в сторону Стабий, потому что ветер гнал тучу именно туда. Большинство устремилось к воротам в сторону порта и к тем, что вели на запад к Геркулануму.
Паника ужасна тем, что бессмысленна. Люди метались просто потому, что что-то надо было делать. Те, кто поддался панике, давили друг друга на узких улицах города, устроили огромную свалку в самих воротах, упавшие имели мало шансов подняться на ноги, потому что по ним бежали, как по камням мостовой.
Убедившись, что ни лодок, ни судов покрупней на берегу нет, а сам берег приобрел странный вид — море словно отступило от него, оставив вместо воды всякую всячину от морских животных, не успевших вслед за своей стихией, до всякой дряни, нападавшей с лодок и просто с берега. Люди сначала замерли, не зная, что предпринять, к тому же пемза покрыла и воду тоже, а поскольку она не тонула, то самой воды не стало видно вовсе.
Спасения на море искать не приходилось, сильный ветер со стороны Везувия гнал большие волны, и из тучи, в которой не было дождя, но была одна только пемза, в море вдруг одна за другой начали бить молнии.
Молнии сверкали и над самим Везувием. Из его жерла вместе с огромным столбом, переставшим быть белым, теперь рвались и снопы искр, летели раскаленные до красноты камни. Жар от взбесившегося вулкана ощущался уже и на таком большом расстоянии.
Осознав, что на берегу спасения нет, жители бросились обратно в город, чтобы либо уйти в сторону Геркуланума, либо спрятаться в домах и переждать весь ужас в своих подвалах.
Людской поток возвращавшихся с берега столкнулся с теми, кто туда спешил. В воротах образовалась страшная давка, слышались крики пострадавших, женский визг и детский плач. Город обезумел, никто не знал, что делать, куда бежать и где прятаться. Толпы кричащих от ужаса людей метались по улицам, сталкиваясь, сбивая с ног самых слабых или просто замешкавшихся.
И только растущий слой пемзы и пепла заставил постепенно большинство вернуться под свои крыши. Но ненадолго, потому что в Помпеях, как на всем побережье, у многих крыши плоские, на них хорошо проводить летние вечера, когда жара уже спадает, а крупные звезды на небесном своде кажутся совсем близкими и доступными.
Но с плоских крыш не скатывается не только вода, но и пемза. Это легкий камень, однако, когда ее слишком много, крыши все равно могут не выдержать. К тому же с неба сыпалась уже не только пемза, но и более тяжелые горячие камни, иногда величиной с кулак. Такой способен убить.
Первыми не выдержали крыши верхних этажей, те, которые сооружали над комнатами рабов, только чтобы защитить дом от дождя. Сквозь грохот извержения не сразу услышали треск балок некоторых домов, но к этому добавился и грохот рушившихся колонн, потому что извержение не только не отменило землетрясение, но и усилило его.
Кажется, повторялся кошмар семнадцатилетней давности, когда трясущаяся земля разрушила большинство зданий Помпей, только тогда Везувий не плевался пламенем и не засыпал Помпеи пемзой.
Из-за поднятой пыли и пепла в воздухе становилось все трудней дышать.
И тогда последние сомневающиеся бросились прочь из города к Геркулануму, потому что ветер нес тучу в противоположную сторону — к Стабиям. Они уже не пытались спасти свое имущество, разве что брали драгоценности, на которые потом можно будет купить хоть кусок хлеба, укрывали тело и головы большим количеством одежды, как бы ни было жарко, обували зимнюю обувь, чтобы не ранить ноги, потому что дороги превратились непонятно во что.
В Помпеях остались только те, кто по каким-то причинам не мог или не желал уходить.
В доме Гавия Руфа решали вопрос, что делать, когда Флавия объявила, что у нее начались роды. Это были ложные схватки, но кто мог возразить? Гавий сказал, что никуда не пойдет, распорядился приготовить воду в подвале дома, достаточно факелов, чтобы можно переждать ночь, и устроить для Флавии ложе поудобней.
— Я сам перережу пуповину своему сыну, если понадобится. Вы все можете уходить.
Но слуги отказались уходить без хозяина. Отказалась и мать Гавия, понимавшая, что без него ее просто затопчут на ближайшем перекрестке. В дом примчался Кальв:
— Вы не уходите?
— Нет, — голос Гавия Руфа был спокоен, словно снаружи и не падали с неба камни. — Флавия рожает, а потому мы будем сидеть в подвале дома.
Кальв чуть сник, но старался держаться бодро:
— Ладно, тогда я с вами.
— Ты не обязан оставаться с нами, — слабо возразила Флавия. — Уходи, здесь становится опасно.
— Мне не опасней, чем тебе.
Кальв просто не представлял, куда можно уйти. Лодок у берега нет, дороги на Геркуланум забиты беженцами настолько, что оказались непроходимыми. Из-за большого количества камней возы застревали, при каждом новом взрыве и грохоте лошади и ослы сходили с ума, рвали упряжь, вставали на дыбы и, если удавалось освободиться, мчались неизвестно куда.
Сходили с ума и люди, им начинало казаться, что они не те, кто есть на самом деле. Кто-то кричал, что он император, и требовал выслушать новый указ, кто-то прикидывался ребенком и просился на ручки…
В городе был ад, но и вне его стен не лучше. Мир сошел с ума, а потому следовало найти норку поглубже, чтобы пересидеть это сумасшествие. Дом Руфов для этой цели вполне подходил.
Руфы перебрались в подвал, не подозревая, что он и станет могилой для всей семьи.
Некоторые рабы пользовались возможностью и убегали от хозяев, другие, наоборот, растерянно смотрели своим хозяевам в рот, не представляя, что будут делать, если те вдруг исчезнут.
Главными чувствами сначала были растерянность и паника. Но после того, как с городских улиц схлынули паникеры, в Помпеях остались те, кто не хотел или не мог бежать, как Руфы с беременной Флавией или прикованный к стене Децим.
Когда начался кошмар, Луций сделал то, что счел нужным, он открыл все комнаты, выпуская гладиаторов:
— Выходите и бегите куда сможете.
Но бежать оказалось некуда.
В двух камерах сидели на цепи Децим и Аттик. И только тут Луций сообразил, что ключ Кален увез с собой.
— Ладно, сейчас найду что-нибудь покрепче, чтобы разбить ошейник.
Децим помотал головой:
— Оставь. Принеси воды побольше и факел и уходи. Я пересижу здесь. Если боги позволят выжить, значит, выживу…
Аттик вообще молчал. Он был словно не в себе после той вечеринки. Луций ругался: такого гладиатора погубили!
Он не успел уйти, когда во дворе появилась… Лидия.
