молча на заднее сиденье, между Стивом и Регишей. Хлопнула дверца, блондинчик уселся на свое место, и машина прыгнула вперед, увозя меня от города. Конечно (хотя в тот момент я вовсе не рассуждал на эту тему), я бы просто молча продолжил свой путь, окажись в машине только Стив. И конечно же, я не мог не сесть к ним, раз там была Региша, даже если
вместе со Стивом (это было особенно неприятно — не то слово!). Правда, я обязан, да, обязан был сесть к ним вовсе не потому, что я хотел видеть Регишу, очень хотел, но… как бы это сказать (слишком уж красиво все выглядит)?… она, допустим, была в неприятном, опасном каком-то окружении, и я должен был проследить за тем, чтобы с ней ничего не случилось. Получалось нечто героическое, но ощущение у меня было именно такое, правда, не скажешь, что возвышенное, скорее, деловое. Я сидел в ровном и неприятном каком-то состоянии, особо отмечая, что сижу я бок о бок, буквально касаясь, со Стивом, и это сводило к нулю то, что я одновременно касался плечом и плеча Региши. К нулю в том смысле, что я только осознавал, что касаюсь ее, но не чувствовал. Вообще-то чувствовал, конечно, но, так сказать, чисто физически, само прикосновение, факт, а душой — никак, но это было, наверное, и хорошо, и правильно. Я смотрел тупо вперед, на дорогу, строго между затылками незнакомых ребят на переднем сидении, и как-то даже специально следил за тем, чтобы и на малую малость не повернуть щеку вправо или влево, к Стиву или Регише. И наверное, мое напряжение росло, потому что, не думая, я как бы ждал, что сейчас, вот сейчас что-то прорвется и кто-то в машине должен заговорить со мной. Да не кто-то, а Стив. Кто же еще? Уж во всяком случае — не Региша, за это я был спокоен. Я не ошибся. Стив заговорил.
— Смотрю, идет наш малыш, — сказал он. — Мы проехали, а потом решили вернуться: вдруг наш малыш вовсе не против совместной э-э… прогулки.
Он замолчал и игриво так подтолкнул меня боком, я никак не ответил ему на этот его жест и тоже молчал. А что я мог сказать? Что я против такой вот прогулки? Тогда не ясно было, зачем я сел в машину. Кстати, в каком-то смысле Стив мог поинтересоваться, чего это я согласился и залез к ним. Уж он-то соображал, что здесь дело, видно, не в том, что — ах, ах! — мне захотелось покататься: я был мрачен и молчалив, да не молчалив даже — просто молчал. Даже ничего не ответил ему, когда он заговорил со мной. Вообще, от минуты к минуте молчание становилось все тягостнее: получалось, что никто из них был мне не нужен, или не по душе, а я сидел-таки в их машине, сел, хотя мог и отказаться. А если у меня все же была корысть, то я вел себя по крайней мере невежливо.
— Мы скоро поедем обратно. — Это прозвучал вдруг голос Региши. Я вздрогнул. — Вернемся в город, доедем почти до дома.
Я поглядел на нее и кивнул, даже не улыбнулся, куда там, и она тоже не улыбалась, само собой, просто, увидев мое лицо, слегка кивнула мне в ответ. Каким-то образом, хотя я и не собирался болтать с ними, она все же мне помогла, а Стиву наверняка. Он затараторил, обращаясь неизвестно к кому именно, но ясно, что и ко мне, дескать, машинка катит будь здоров, шоссе ровненькое и аккуратненькое, до места назначения раз плюнуть, а некий Сашок — сто процентов «за» — на месте, куда он денется.
Блондинчик сказал:
— Раз на раз не приходится. Было пару случаев — отлучался.
— Бензин нынче дорог, — глубокомысленно произнес тот, что был за рулем. — Потом, помолчав, добавил: — Вчера в Гостином джинсы отхватил. Финские.
— Повезло, — сказал Стив. Потом: — Я думаю, Сашок не подведет.
— Поворотик. — Это водитель включился, скидывая при этом скорость и делая правый поворот через железнодорожную линию.
«Но ведь я для чего-то ему нужен, Стиву? — подумал я. — Не Региша же попросила его взять меня к ним. Он что-то сам хочет».
Мы прокатили с полкилометра вперед и снова свернули, теперь уже влево, к продуктовому магазину, а потом за него, где напротив был небольшой, с закрашенными стеклами павильончик «Прием посуды», но и за павильончик мы свернули тоже. Водитель и блондинчик, а за ними сразу же и Стив вылезли из машины, и, одновременно, открылась задняя дверь павильончика, и оттуда появился толстомордый такой парень в черном халате. Мне выйти никто не предложил.
Региша молчала.
— Лес, — вдруг произнесла она, — какой ни на есть, но лес. Хочется в лес. Пошли? Хотя бы рядышком с ним побыть.
Я кивнул, и мы вылезли из «Запорожца». Региша сразу же пошла по чернеющей среди грязного снега и тесных тоненьких сосен тропе в лесок.
— Куда?! — крикнул Стив.
— Мы тут, рядом, — громко ответила она. — Погудите нам перед отъездом. — Потом добавила: — Джинсы, пластинки, тряпки… чушь.
Я медленно пошел за Регишей, просто за ней, не пытаясь ее догнать. Она остановилась, я думаю, метров через сорок и села на небольшой пенек; такой же маленький был рядом — я тоже сел. Отсюда сквозь стволы сосен в наступающих сумерках красный бок «Запорожца» был едва виден. «Вот ведь как, — думал я, — мне трудно с ней говорить, даже начать трудно, даже если надо, хочется, даже если хочется о чем-то спросить». Мне непонятно было, зачем она поехала на эти джинсово-тряпичные дела. Машина? Ну в конце концов за город попасть было довольно-таки несложно. И вот что главное — я не просто не мог ничего сказать, потому что любил ее и был, как это говорят, скован, нет, все зависело еще и от того, какой она человек. По крайней мере со мной (а я был убежден, что и вообще) она говорила, произносила слова мало, совсем редко, и почти всегда (я заметил) то, что она все-таки произносила, было не то, чтобы очень значительным, но как бы важным, за всем в ее словах стоял не просто разговор, а соображения, что ли, или размышления. Рядом с ней просто не получалось говорить, что попало. Но и что-то серьезное я не мог произнести; было даже похоже, что я боялся ответа или боялся, что не пойму его.
— Это странно, — медленно произнесла она. — Очень. Иногда лес бывает как бы и не
