лес вовсе — одно обозначение. Не зима, не весна — не поймешь что. Но ведь во многом это потому, что рядом машина и этот дурацкий магазин. И в этом мы сами виноваты. Лес, он и есть лес. Он не зависит от наших впечатлений. Сами себя обкрадываем. Действительно, при чем здесь магазин? Лес остается лесом на самом деле. От того, как мы его ощущаем, он совсем не зависит, он только для нас и становится хуже, а не сам по себе. — Пауза. — Я сказала что-то очень длинное, — добавила она и усмехнулась.
— Может, это потому, что на душе не очень-то… хорошо, — неожиданно для себя произнес я.
— Да. — Она кивнула. — Это зависимость. Но странная. Бывает и наоборот: чем хуже на душе, тем острее чувствуешь. Лес, например.
— Птица прошмыгнула, — сказал я.
— Да, запуталась в стволах.
И тут же очень резко для слуха, хотя вроде и издалека, загудел «Запорожец». Мы оба встали. Я опять пропустил Регишу вперед. На середине обратного пути я вроде как проснулся.
— Погоди, — сказал я. Она остановилась. — Я так и не отдал тебе кассету. Так вышло.
— Ничего. Она цела, я знаю.
— Так как быть? — спросил я хрипловато. — Она не с собой.
Она не сказала, мол, приедем, сбегаешь домой и вынесешь во двор. Помолчав, она произнесла спокойно и размеренно:
— Завтра в семь вечера. Я позвоню. Телефон твой я запомню. Говори.
Я именно проговорил его. Как диктор. Прикрыв глаза и покачивая головой, она как бы запоминала его.
Вся четверка стояла возле «Запорожца», когда мы вернулись. Мордастый протянул Стиву деньги, и Стив пересчитал их.
— По машинам, — сказал водитель. Мы уселись в «Запорожец» в прежнем порядке, вскоре выскочили на шоссе и быстро покатили в наступившей вдруг темноте к городу.
Стив сказал явно мне:
— Простые дела, малыш. Никакого воровства, заметь. Я ему, Сашку, достаю джинсы, а он мне деньжат чуть побольше — за хлопоты.
Я скосил глаза на Регишу. У нее было, как говорят, каменное лицо, просто безразличное. Ей было все равно, что он говорит.
Кажется, он продолжал говорить, но я, странное дело, вдруг сник, отключился, даже откинувшись назад, закрыл глаза, будто я всю жизнь ездил в легковой машине с неприятными мне людьми, но научился их не воспринимать, отгораживаться, раз уж приходится с ними ездить. Иногда, приоткрывая краешек левого глаза, я видел часть щеки и часть затылка Региши — она, не отрываясь, смотрела в темное окно. Я снова закрывал глаза, глаз, вернее. Невольно плечом, всей рукой я стал прислушиваться к ней. Это только на первый взгляд она сидела абсолютно неподвижно (хотя и действительно не двигаясь). Постепенно я стал различать мелкие, то возникающие, то затухающие до полного нуля очень мелкие волночки, которые пробегали по ее плечу, локтю, всей руке, — может быть, сама она их и не ощущала. Иногда проскакивала более острая, резкая волна — я глядел сквозь ресницы левого глаза, — это она меняла слегка поворот головы или самую малость плеча.
Не открывая глаз, я определил по правому ощутимому повороту, что мы завернули на Ушаковский мост — въехали в город. Мысленно, я долго следил, как мы ехали по городу, думая при этом: завтра в семь она мне позвонит, так подряд много раз — завтра в семь она мне позвонит; внезапно в голове у меня промелькнули слова, довольно быстро, но я их запомнил: «Хороша ли для вас эта песня без слов?». Откуда взялась эта ритмическая, совершенно мне незнакомая фраза? Я, пожалуй, никогда, никогда, ни от кого ее не слышал; я задумался… Нет, я ни от кого ее не слышал (забыл и вспомнил снова). «Хороша ли для вас эта песня без слов?» Что такое песня без слов — я знал, здесь загадки не было. В папанином ансамбле певица тоже исполняла парочку таких: только голос напевает, а слов нет. Ага, в классической музыке это даже, кажется, называется вокализ. Совершенно верно. Меня удивляло другое. Почему именно такая фраза взялась неизвестно откуда? И не два слова, не три… Пожалуй, это было похоже на строчку из стихов. Да, пожалуй. Но откуда? И что она для меня обозначала?
Взвизгнули тормоза — резкий поворот. Где же это мы, подумал я. Уже с открытыми глазами. Я ошибся: было ощущение, что мы поворачиваем на Халтурина, но это был поворот на Мойку, сразу же за Марсовым полем.
Блондинчик и водитель выбросили нас у Исаакиевской и поехали дальше. Стив поныл немного, что они могли бы довезти нас и до дома — рядом, но эти гуси наотрез отказались — дела, видите ли. Хотя, судя по их замашкам, дела у них вполне могли быть. Стив, между прочим, несмотря на то, что поныл, говорил с ними все же довольно уверенно: за что-то, наверное, эти двое его ценили, хотя и были года на три постарше.
За секунду до того, как я вылез из машины, я уже решил, что немедленно уйду один: идти к дому втроем, когда рядом с Регишей был Стив, я просто не хотел.
Если бы я произнес слово-другое на прощанье именно для Региши, оно было бы слишком теплым для Стива. И наоборот. Я буркнул нейтральное «пока» и метнулся куда-то вбок.
Только сейчас я заметил, что идет дождь. Да и поздно было.
Я поплыл домой.
Мама Рита встретила меня так, что некоторое время круг моего внимания был очень маленьким: только она. Я почувствовал по ее лицу, что ей не по себе. И я знал, что никаких там «где ты был?» с трагическим оттенком или «завтра сиди дома» в конце разговора не будет.
Она сказала тихо и спокойно:
— Я волновалась.
Пауза. Довольно большая.
Пришлось сказать что-то абсолютно идиотское, типа: «Да я… да мы тут ходили…»
Она перебила меня, но так же спокойно:
— Прежде всего, я не знала, что ты поехал в Лахту…
— А откуда узнала?!
— Знала бы — волновалась бы, конечно, но все же — дорога дальняя. Но я узнала, что ты отправился туда автобусом, а Анатолий Генрихович вообще не поехал. Он приволок твою «Десну» домой и сказал, что у него ничего на ней не получается. По логике ты должен был подождать его минут двадцать или чуть больше и домой. А тебя все нет, нет и нет… Вот и все.
Она ничего не спрашивала. Просто ушла на кухню. Все с моей стороны выглядело по-свински, хотя я вовсе не знал, что этому Шарику вздумается поступить таким вот
