вообразил, что ее звонок — это обязательно встреча, наша встреча? Никто так не договаривался. Был разговор о передаче кассеты — это да. Но не больше. Вполне возможно — встреча, передача кассеты и — привет, до свиданья, спасибо. До свиданья? А до какого, собственно, свидания?.. Мне становится тошно. Час я еще маюсь, шуршу учебниками, после снова рисую паруса, но как-то остервенело, невдумчиво, без того удовольствия, что было пару часов назад.
И наконец срываюсь.
Я мчусь к Юлику Саркисяну, а на самом деле к дяде Алеше, художнику. Почему-то я хватаю и тащу с собой мою дюралевую трубку…
Вдруг какое-то озарение. У каждого человека должно быть свое дело. У мамы-Риты — ее программирование, у папани — музыка, у дяди Алеши — его графика, у Митяя — физика, у Ванечки Пирожка — гитара, у Брызжухина из компании Стива — хоккей, у Феликса Корша — самбо… А у меня?.. Вот именно, вот именно! Одни фантазии в голове, метания… А с другой стороны — не у всех же ребят есть это главное дело, наверняка не у всех. У Нинули, например, или у Юлика Саркисяна… Живут люди, и ничего себе… Не маются. Что-то, видно, должно еще быть внутри, в тебе самом, какое-то такое особое устройство души, что ли. Или дело. Или и то, и другое. Вместе. А у меня?.. Вот именно.
Это хорошо, это замечательно: еще до звонка в дверь я вижу сквозь щелочку свет — дядя Алеша на месте. От радости я звоню, как умалишенный, изо всех сил.
Он распахивает дверь и долго смотрит на меня и мою дюралевую трубку. И улыбается.
— Неужели редчайшее совпадение? — произносит он наконец загадочные слова. Я пожимаю плечами, хотя и не понимаю, о чем он. Но он уже тащит меня к себе, помогает снять куртку, держит трубку, пока я раздеваюсь, снова вручает мне ее, обнимает за плечи и переводит в мастерскую.
Посередине ее на полу лежат большие и маленькие куски какой-то оранжевой материи, рулетка, мел — какой-то особый аккуратный беспорядок.
— Ты с трубой, — говорит дядя Алеша. — Не случайно, да? Визит с идеями? Неужели, неужели с общими?
— Я… вас не понимаю, — говорю я.
— Знаешь, что это валяется на полу? Я только что собирался начать раскрой.
— Раскрой чего?
— Вот этого, посмотри сюда… Сразу-то не заметил, а?
Я гляжу, куда он показывает, подхожу ближе к тому, что он назвал это, стою, молчу; меня немножко покачивает от какого-то восторга, что ли. Под ложечкой сладко сосет. Дяди Алешино это — это маленькая модель катамарана, двухкорпусного парусника: два оранжевых расположенных параллельно корпуса, между собой они соединены серебристой конструкцией, ажурной площадкой, шверт, то есть киль, рулевое устройство, мачта, высокий белый парус (пока бумажный) — треугольный бермудский грот, от верха мачты к носу — маленький треугольник, стаксель…
— Красота какая… дядь Леш!
— Дружище. Но мачта-то будет из таких вот труб, как твоя. Ты случайно ее принес?
— Случайно, случайно… — бормочу я. — Просто так. Просто захватил. Я ни о чем не думал.
— Так это еще лучше: мысль еще далеко, а неосознанное чувство уже живет. Телепатия: я тебе передал — ты принял.
— Сегодня, — говорю я, — знаете, сегодня я часа два рисовал паруса.
— Ну, это вообще потрясающе! Это почище, чем совпадение мыслей. Мы не думали друг о друге, а чувствовали одно и то же — и ты приходишь!
— Да, здорово!
— Главное вот еще что. Я тогда купил этих труб, сколько было, а сейчас по расчетам как раз одной такой не хватает.
— Ну и замечательно. У меня вообще мелькала мысль вам ее подарить, хотя я не знал для чего именно.
— Глупый ты, — говорит он. — Не надо мне ее дарить. Ты просто подключайся. Если хочешь, конечно.
— В каком смысле? Как это — подключайся?
— Эх, и умница ты! Ну просто необходимо событие, равнозначное тому, что мы сходно ощущали в одно и то же время, и в это же время ты зашел. Не понимаешь?
— Не, не понимаю.
— Давай строить катамаран вместе. Практически с нуля. Я еще и материал не раскроил. Будешь со мной строить? Я приглашаю.
Он улыбается, хлопает меня по плечу, я стою, опустив голову, я молчу; наконец я говорю всего одно слово, которое вовсе, ну, абсолютно не передает тот шквал, который крутится во мне. И дышу-то я как-то через пень-колоду, как после часового бега на скорость.
— Буду, — кое-как произношу я. — Буду.
Как сквозь туман я слышу его довольный смех и вереницу каких-то сказочных слов:
— Раскрой поплавков, склейка, раскрой чехлов, расчет металлических частей, сварные работы, шверт, руль, достать еще материал на паруса… А там — в плаванье. Вместе уйдем в плаванье!
— Да, вместе уйдем в плаванье.
— Представляешь?
— Не, если честно, то нет, не представляю.
Вдруг я начинаю счастливо хохотать.
— Как я соскучился по этим делам! — Это его голос. — Лет десять не ходил под парусом. Ведь у меня был свой швертбот, сам строил. Ох, как я соскучился, Егор!
— И я, — говорю я. — Если бы вы знали, как я-то соскучился, ужас!
— Строил сам когда-нибудь?
— Не, не строил.
— А скучаешь по этому делу?
— Да, ужасно!
— Понимаю-понимаю, сам был таким.
— Дядь Леш! За две недели построим?
— Смешной ты, малыш! За две недели! За два месяца, дай бог. Но к лету все будет о’кэй. К лету, я думаю, сбросимся на воду. Потом доводка. А там — поплывем. Поплывем!
После была кипа бумаги, пучок фломастеров: мы рисовали катамаран.
— Ты неплохо рисуешь, — сказал он.
— Правда? Вот уж не подумал бы.
— Не учился, конечно?
— Откуда? Просто так, сам.
— У тебя приятная линия. На первый взгляд неправильная, на самом деле довольно выразительная. Твой парус, ну, как бы дышит, я так бы сказал.
— Дядь Леш! А как я, собственно, поплыву? Не, не с вами, с вами-то просто, а что, если сам попробую, я ведь в парусных делах ноль полнейший. Читал только.
— Натаскаем тебя. Потом опять будешь читать. Проштудируешь школу яхтенного рулевого. Понять ты многое поймешь, а остальное в руках, в опыте. Это самое сложное, самое главное. Да и в процессе работы кое-что почувствуешь. Жаль вот, форсировать работу мы не сможем: полно основной работы, буду выделять себе день-другой в неделю на наш катамаран.
Наш катамаран! Я чувствовал, как сладко обмирало мое сердце, когда он так говорил. Буквально обмирало и действительно сладко — иначе и не скажешь. Внезапно, остро так, мелькали иногда
