Я знаю, что, если бы я физически был женщиной, весь мир был бы у моих ног… Прими во внимание такой замечательный факт: из моего собственного бытия я не могу извлечь ничего даже самого проникновенного… Моя восприимчивость не имеет границ. Твой постоянно активный, постоянно плодотворный дух (я не имею в виду только твой ум, но твою душу, все в тебе) встретил эту неограниченную восприимчивость, и мы родили идеи и эмоции, любови и языки, никогда ранее неслыханные. Ни один смертный не имеет ни малейшего представления о том, что знаем мы двое». Идея, что андрогинное человеческое существо есть совершенное человеческое существо, идея, знакомая нам из «Люсинды», предстает здесь в реальной и конкретной форме. Если бы этот «роман» получил свое завершение, Генц мог бы найти в нем возможность противопоставить второй самодостаточный мир реальному миру и так создать для себя путь изоляции от реальности.
Когда Фридрих Шлегель нашел доступ к широкому миру через католицизм, он назвал свое отношение к политическим событиям своего времени «заинтересованным участвующим мышлением». Аналогичным образом Генц подчеркивал свое участвующее знание в качестве своего наивысшего достижения. «Я знаю все. Никто на свете не знает того, что я знаю о современной истории». Это замечание и подобные ему снова и снова всплывают у Генца. Но он был, как он сам говорил, «ничем не восторгавшийся, напротив, очень холодный, пресыщенный, презрительный по отношению к почти всем остальным и к моей собственной не мудрости, но проницательности, постижению, моему острому и глубокому пониманию и, в душе, почти дьявольски довольный, что так называемые великие исторические события в конце концов пришли к такому смехотворному завершению». Это настроение пресыщенности не оставляло его, пока он был полностью погружен в политику. Оно исчезло только в последние годы его жизни, когда он был полностью захвачен страстью к танцовщице Фанни Эльслер). Но что продолжало возвращать его к «делам мира», так это возможность знать, что происходит. Принимать участие в мире, хотя бы в форме знания, быть свидетелем, представляется величайшей возможностью, доступной романтикам. Генц пожертвовал ради нее своим философским мировоззрением, своим статусом и славой писателя. Его успех в познании всего, что можно знать, оставлял его в конечном счете безразличным к гибели всего, чего он стремился достичь в политической жизни. На этом дистанцировании от всего конкретного – а не любого твердого убеждения или определенной точки зрения – основывается та фраза, которой он заключает свою апологию перед Амалией Имхоф: «Victrix causa deis placuit, sed victa Catoni» («Дело победителей угодно богам, но побежденных – Катону»).
Берлинский салон[108]
Je serai cet après-diné entre six et sept heures chez vous, chère et aimable Mademoiselle Lévi, pour raisonner et déraisonner avec vous pendant deux heures[109].
– Я сказал Генцу, что Вы – моральная повивальная бабка, обеспечивающая такие легкие и безболезненные роды, что нежное чувство остается даже от самых мучительных идей. До встречи, всего доброго.
Луи
Мадемуазель Леви – это Рахель Левин, известная в ее время как «маленькая Леви», позднее как Рахель Фарнхаген или просто Рахель. А Луи – прусский принц Луи Фердинанд. Тот социальный круг, что сделал возможным эту интимную записку и многие письма, известен под названием «Берлинского салона».
Такая общественная жизнь в Берлине имела краткую историю зарождения и продолжалась недолго. Она выросла из «Берлина ученых» эпохи Просвещения, что объясняет ее социальную нейтральность. В действенной и репрезентативной форме она продолжалась только со времени французской революции вплоть до начала неудачной войны 1806 г. Тот факт, что это общество, которое в большей степени было продуктом Просвещения времен Фридриха Великого, несколько отставало от времени, объясняет его особенную изоляцию и, следовательно, его частный характер. Оно охватывает два класса, имеющих некоторую публичную сторону в повседневной жизни: актеров и знать. Это – две крайности, между которыми находится буржуазия и из которых она в некотором смысле исключена. Но сейчас все более могущественная буржуазия начинает прибирать эти классы себе. Это наглядно видно в портрете Вильгельма Мейстера, который обязан своим образованием и ориентации в мире этим самым двум группам; и это также наглядно видно в практике знати поручать образование своих детей буржуазным учителям. Не случайно, что первый берлинский социальный кружок, возглавлявшийся женщиной (Генриеттой Герц) и, следовательно, имеющий полное право называться салоном, включал обоих Гумбольдтов, которых учил Иоахим Генрих Кампе, педагог, олицетворявший берлинское Просвещение, и графов Дона, в чьем доме учителем был Фридрих Шлейермахер.
Поскольку салон был социально нейтральной площадкой, в него имели доступ берлинские евреи, чей общественный статус был неопределенным, но которые адаптировались к текущим социальным обстоятельствам с поразительной быстротой. Евреям не нужно было освобождаться от всякого рода социальных пут; начать с того, что они стояли вне общества. И хотя евреи-мужчины были в какой-то степени ограничены своими профессиями, еврейские женщины – после эмансипации – были свободны от всех условностей до такой степени, которую трудно вообразить сегодня. Эти еврейские дома стали местами встреч интеллектуального мира, и их обладателям не нужно было ни стыдиться этого, ни гордиться этим.
Тугенбунд (Лига добродетели), основанный Генриеттой Герц в 1780-х гг., все еще был всецело продуктом Просвещения. В него входили оба Гумбольдта, Александр фон Дона, Карл Ларош, Брендель Фейт и будущая жена Фридриха Шлегеля Доротея Мендельсон Фейт. За исключением Брендель Фейт, которая была подругой юности Генриетты Герц, все они были студентами Маркуса Герца и регулярно приходили в его дом слушать лекции. Эти две женщины играли роль старших друзей. Лига основывалась на стремлении к добродетели и представлении о равенстве всех «хороших» людей. Важно отметить, что эта идея равных прав всех хороших людей первоначально породила такую нескромность, которая стала считаться типично романтической. Все члены Лиги, к примеру, обязаны были показывать друг другу важные письма, даже от лиц, неизвестных остальным членам группы. Основанием для этого правила было, как мы знаем от Каролины фон Дахероден, то, «что те люди, которые доверяют нам тайну, с такой же готовностью доверили бы ее остальным членам группы, если бы знали их столь же хорошо, как и нас». Невеста Вильгельма фон Гумбольдта, Каролина, высказала резкие возражения против такого сужения индивидуального, порожденного поверхностным пониманием Лессинга, и вскоре убедила Вильгельма покинуть это кружок почитателей добродетели. Кружок быстро распался. Доротея отправилась в Иену вместе с Фридрихом Шлегелем; Помолвка Вильгельма фон Гумбольдта увела его из кружка. Дона остался в качестве личного друга Генриетты Герц. Через него она познакомилась со
