взгляд на мой язык. — Ты ревнуешь, Алекс?
Я опускаюсь на стол, раздвигая колени, чтобы он стоял между ними. Я кладу руку перед собой, сжимая край стола, и это единственное, что скрывает от его взгляда мое нижнее белье в этой короткой юбке.
Его взгляд прикован к тому месту, где я хочу его видеть. Где я, вероятно, нуждалась в нем с того момента, как он впервые посмотрел мне в глаза и зажег этот пульсирующий огонь в моей душе.
— Мне не к кому ревновать, Мила. — Его взгляд резко перемещается на меня.
— Потому что я рассталась с Марко? — я гневно смотрю на него. — Как будто он мой единственный вариант в университете. Ты думаешь, что он единственный член Сигмы Син, который хочет залезть ко мне под юбку?
Алекс раздраженно сжимает челюсти, и моя угроза достигает своей цели.
Хорошо.
Я хочу его разозлить.
Я устала от того, что Алекс отстраняет меня и ведет себя так, будто я для него ничто. Тот факт, что он сейчас здесь, доказывает, что это неправда. Если разозлить его — единственный способ сломать его ледяную маску, то так и быть.
— Может, я ошибаюсь, и ты вовсе не ревнуешь. — Я поднимаю подбородок, и его карие глаза темнеют. — Может, ты так же отчаянно, как и они, хочешь потерять себя в ком-то вроде меня. Сколько времени прошло, Алекс? Ты прервал свою полосу и трахнул кого-то в ту же секунду, как вышел из Монтгомери, или решил подождать? Сколько времени ты пробыл там, запертый, прежде чем отсутствие прикосновений другого человека свело тебя с ума?
Я играю с огнем, и я это знаю.
Стою на углях и вызываю их сжечь меня. Поэтому я не сдерживаюсь, когда на этот раз протягиваю к нему руку, кладу ее прямо на его шрамы и гадаю, обижается ли он на меня за то, что я заметила его шрамы, или понимает, что я не считаю их недостатком.
Я хочу его разбитые части.
Я хочу его.
Я хочу понять, каково это — пережить то, что пережил он, и выжить.
Достаточно плохо, чтобы разозлить его настолько, что он что-нибудь предпримет.
Чем дольше я прикасаюсь к нему, тем сильнее сжимаются его пальцы. Они напрягаются и дрожат. Все, от его слов до движений, немного неровно, но мне это не мешает. Скорее, меня очаровывает, как он преодолевает боль.
Но он не шевелится, только смотрит мне в глаза, застыв. Он стоит так достаточно долго, чтобы пробудить во мне чувство неуверенности.
— Что не так? Тебе не нравится то, что ты видишь? — Я ненавижу, как этот вопрос делает меня уязвимой.
Что я даже почувствовала необходимость спросить.
Алекс фыркает.
— Ты же знаешь, что нравится.
Я этого не знаю, но в его глазах нет и тени лжи.
Он отпускает мою челюсть, опускает руки на мои бедра и отталкивает меня дальше на стол. Его твердый член давит на мое лоно, и я дрожу от желания. Таю от его прикосновений. Жидкое тепло пронизывает меня, и я должна удержаться, чтобы не закружиться в пространстве.
Но когда я снова тянусь к Алексу, он останавливает меня, хватая за запястья и оттягивая их за спину.
— Ты не можешь. — Он опускает подбородок и качает головой.
Я не могу что?
Прикоснуться к нему?
Соблазнять его?
Вопросы вертятся на кончиках языка, но все кажется слишком хрупким. Как будто любой шум может разрушить этот момент, и я окажусь перед закрытой дверью, если не буду осторожна.
— Ты не можешь, — повторяет он, вытаскивая ремень из петель.
Он тянет его за мной, обматывает вокруг моих запястий и крепко завязывает.
— Что ты делаешь? — Я пытаюсь вырваться, но это только еще больше сковывает меня.
Алекс не отвечает, берет нож со стола и протыкает им пряжку ремня, приковывая мои связанные руки за спиной к столу.
— Ты мог просто попросить меня не трогать тебя больше. — Я злобно смотрю на него. — Разве это не слишком?
— Может быть. — Его глаза с восхищением скользят по моему телу, задерживаясь на моих раздвинутых ногах. — Но я думаю, что мне так больше нравится.
— Ты извращенец. — Я дергаю ремень, но он едва шевелится. — Абсолютно больной.
Он напевает, на его лице появляется улыбка, когда он берет меня за подбородок и заставляет посмотреть на него. Другой рукой он рисует круги на моем колене, затем медленно скользит вверх по ноге и опускается внутрь.
Медленное, мучительное движение по внутренней стороне бедра заставляет меня гореть. Но он останавливается прямо перед тем, как достигнуть того места, где я его хочу. Дразнит меня медленными кругами по моей чувствительной коже.
Как раз когда я думаю, что придется умолять его, он избавляет меня от мучений, опускаясь между моих ног и прижимая к моей киске мокрое кружево.
Стон, который гремит в его груди, первобытен. Его хватка на моем подбородке почти болезненна. Но когда он проскальзывает большим пальцем под кружево и скользит им по моему центру, я теряю ощущение всего, кроме этого движения.
— Алекс. — Мои глаза закрываются, и боль исчезает.
Больше никаких мыслей.
Только Алекс, прикасающийся ко мне так, что это одновременно и властно, и любопытно. Как будто я единственное, что имеет для него значение во всем мире. Как будто я первый человек, которого он исследует.
— Да, Мила? — Он наблюдает за каждой реакцией, медленно играя с моим клитором. Накаляя меня, а потом сбивая с толку. Снова и снова.
Я теряю нить вопроса, который задавала. Свои слова.
Мои мысли.
Есть только глаза Алекса, которые не отрываются от моих, пока он изучает мое тело. Ужасает, как хорошо он меня видит. Как одно прикосновение стирает последние несколько недель, как будто их и не было.
Я сжимаю бедра Алекса в тщетной попытке притянуть его ближе, когда он так упорно отвергает мои прикосновения.
— Алекс, — стону я, когда он убирает руку. — Пожалуйста. Мне нужно больше.
Я умоляю.
Девушка, которая никогда ничего не просила у мужчин, умоляет его избавить меня от мучений.
Я эгоистично прошу его о том, к чему он, возможно, еще не готов после всего, что пережил. Мне все равно, что мое тело требует, чтобы он удовлетворил это желание, которое течет по каждой жилке.
Я умоляю и надеюсь, что он докажет, что все это не было только в моей голове. Что я достаточно хороша для него.
— Пожалуйста...
Его губы прерывают меня, прикасаясь к моим. Его поцелуй — это требование и обещание. Жесткий, но нежный.
