никакой лжи. Больше никаких ограничений.
Деклан знает, что это только вопрос времени, когда я устраню проблему. И хотя я намеревался сделать это своим приоритетом, когда вернулся в этот маленький кусочек ада, я слишком наслаждаюсь тем, как Марко извивается, чтобы что-то с этим делать.
Папа всегда говорил, что играть с едой — это слабость. На самом деле, у него не было такого же жестокого нрава, как у меня.
Когда я спускаюсь вниз, в доме почти тихо. В одной из дальних гостиных все еще играет музыка, но вечеринка затихла, и осталось всего несколько человек.
Я не удосуживаюсь отвечать им, проходя мимо. То, что я выбрался из психиатрической лечебницы Монтгомери, не значит, что я не чувствую, как стены сжимают меня со всех сторон. Если честно, здесь даже труднее. По крайней мере, там от меня не ждали, что я вылечусь.
Дорога до кампуса ночью заняла считанные минуты.
Или это уже утро?
Время больше не имеет значения. Прошли годы, и, как ни странно, ничего не изменилось, кроме тех, кто дергает за ниточки.
Когда я подъезжаю к общежитию Милы, на парковке тихо. Я сказал себе, что не буду сюда приезжать. Что я трахну ее, и этого будет достаточно. Но я так говорил о многом.
Достаточно одного взгляда.
Одного прикосновения было бы достаточно.
Одного поцелуя было бы достаточно.
Ничего не бывает достаточно, когда речь идет о Миле Бьянки.
Единственная причина, по которой я позволил ей уйти после того, как трахнул ее раньше, была в том, что я все еще жил в иллюзии, что могу разорвать связи между нами. Очевидно, последние несколько лет ничему меня не научили. Расстояние не может разлучить нас.
Я больше не буду лгать себе.
С парковки я нахожу ее окно, уютно устроившееся в углу, выходящее на другое здание. Даже с учетом того, что Коул навязчиво развесил скрытые камеры по всей комнате девушек, раньше это было сложнее, когда Миле приходилось избегать трех соседок по комнате. Теперь это чертовски легко.
Мне нужно только проверить на телефоне единственное окно в комнате Милы, а затем воспользоваться своей копией ее ключа, чтобы войти.
Ее соседки уехали на лето, и каждый сантиметр воздуха пахнет ею. Это притягивает меня. Душит. Притягивает к ее спальне с каждым ударом сердца.
Дверь ее спальни заперта, хотя обычно она не закрыта, и я задаюсь вопросом, не беспокоит ли ее то, что она одна в общежитии. Не волнует ли ее, кто может найти ее во сне и что с ней сделают.
Не волнуйся, мой ангел. Здесь нет никого, кроме меня.
Я убедился в этом.
Вынув из кармана второй ключ, я вхожу в ее спальню. Вентилятор, освежая воздух, создавая мягкий гул, который, вероятно, помогает ей заснуть. Ветер раздвигает занавески, разделяя их пополам и пропуская мягкий свет луны.
В отличие от большинства ночей, когда я прихожу сюда и ее комната безупречно чиста, сегодня на полу разбросана одежда, а на столе валяется косметика. Книги на тумбочке открыты и сложены стопкой.
Она чем-то обеспокоена.
Обойдя кровать, я вижу, что сверху лежит книга мемуаров Кетчума Пирса, одного из основателей дома Сигмы. Она снова ищет ответы на вопросы о смерти своей подруги, но здесь она их не найдет.
Я закрываю книгу и останавливаюсь у кровати.
Одна из ее обнаженных ног высунута из одеяла, и она лежит на спине, одетая только в кружевное нижнее белье и майку. Темные линии ее бровей сжаты, что делает их более острыми.
Обычно я бы отошел и смотрел, как она спит, пока ее лицо не расслабится, но сегодня я не могу от нее оторваться. Я не могу удержаться, балансируя на тонкой грани между тем, что мне нужно, и тем, что это с ней сделает.
Протянув руку, я касаюсь кончиком пальца ее бедра, где майка приподнялась, обнажив живот. Теперь, когда я знаком с тем, что находится под ней, мне требуется все мое самообладание, чтобы не исследовать ее ниже.
Вместо этого я поднимаюсь вверх, лаская ее ребра, гладя мягкий изгиб под возвышением ее груди.
Она напевает, когда я кружу вокруг ее пупка. Дразню ее живот, бока. Вверх и над одной грудью, останавливаясь на возвышенном соске, прежде чем перейти к другой. Ее дыхание углубляется, и ее щеки заливаются румянцем.
Я мог бы заменить ее кошмары удовольствием. Погрузиться в ее тело, как будто я плыву по ее снам. Она отдалась мне однажды, и если она думает, что это все, что она могла предложить, я заставлю ее понять, как она ошибается.
Продолжая путь, я поднимаюсь выше, к ее ключице. Провожу подушечкой пальца по шраму, который портит ее кожу с правой стороны. Я отчаянно хочу снять с нее всю одежду и узнать, что еще украшает ее тело.
Видит ли она свои собственные недостатки с таким же любопытством, с каким смотрит на мои шрамы?
Дразня впадину на ее горле, я подумываю отступить. Исчезнуть в темноте, как я обычно делаю, когда она успокаивается.
Но теперь она моя, и я не могу сдержаться, обхватывая ее горло пальцами и забирая то, что она мне дала.
Ее тело.
Ее доверие.
Ее душу.
Я не сжимаю ее так сильно, чтобы лишить ее воздуха, но достаточно, чтобы вырвать ее из сна и заставить очнуться.
Зеленые глаза Милы широко раскрываются, и все ее тело напрягается. Ее руки летят к моему запястью. Ее взгляд сужается, пока она осознает, кто стоит над ней. В ее глазах вместо ужаса читается вопрос. Ответ, на который она знает дольше, чем позволяет себе признать.
Она моргает, и я жду, когда она начнет сопротивляться. Бояться меня. Если бы она только знала, как сильно я хочу сжать ее пальцы еще сильнее. Как сильно я хочу украсть каждую каплю ее души. Тогда она бы поняла, что я не лучше тех ответов, которые она ищет.
Ее язык скользит по полной нижней губе, и я хочу наклониться, чтобы снова почувствовать ее вкус.
Наблюдать за ней — это одно.
А обладать ею — совсем другое.
— Ты здесь. — Она сжимает свои идеальные губы, пытаясь осознать происходящее.
Я киваю, когда слеза скатывается по ее щеке. Прекрасная трещинка в ее отполированном фасаде, я поднимаю руку, чтобы стереть её.
— Тебе приснился кошмар. — Я поднимаю большой палец, и он блестит от влаги ее слез.
— Мне каждую ночь снятся кошмары.
— Я знаю. — Я сажусь на ее кровать, хотя должен уйти.
