оставляю вещи и прохожу через металлоискатель. Мне сказали пройти по короткому коридору до последней камеры справа.
Я иду по коридору к Грейсону с теми же чувствами, с какими спускалась по тем ступеням много лет назад. Сердце сжалось. Кровь стучит в ушах.
Мне запрещено заходить к нему, можно лишь разговаривать через решетку. Через то же холодное железо, которым был заполнен подвал отца.
— Тебя сегодня не было.
Я засовываю руки в карманы куртки.
— Нет. — Это ложь. Я стояла у дверей зала суда, прижавшись спиной к стене, слушая, как идет процесс. Но Грейсон уже знает, что я лгунья.
Я втягиваю воздух.
— Ты, правда, боишься умереть?
Уголок его рта приподнимается.
— Разве не все боятся смерти?
— Это не ответ.
— Мы больше не на терапии, док.
Я молчу и жду ответ. У нас заканчивается время, поэтому казалось бы, что напряжение должно зашкаливать. Но нас окружает странное спокойствие.
— Я не боюсь смерти, — наконец говорит он. — Не так, как большинство людей. Я считал, что, как только они убьют меня, моя жизнь, моя цель… все закончится. Завершится. В этом нет ничего страшного. Я почти радовался этому, возможности избавиться от этих кровожадных порывов. — Он хищно и агрессивно следит за мной взглядом. — А потом появилась ты.
— Не понимаю, как я вообще имею к этому какое-то отношение.
Он поднимает голову.
— Ты не можешь бояться потерять то, о существовании чего даже не подозревал. Ты все изменила, Лондон. Теперь я не могу просто перестать — потому что я слишком тебя хочу. Я хочу то, во что мы могли бы превратиться вместе.
— Это бред. Даже если ты выживешь…
— Если?
Я сглатываю.
— Грейсон, мы никогда не будем вместе. Ты серийный убийца, сидящий в тюрьме. Пожизненно. — Мой голос разносится по камере, и истина слов доходит до меня, словно эхо. — Кроме того, как я уже говорила ранее, ты переживаешь перенос. Твои чувства ко мне ненастоящие.
— Потому что я не умею чувствовать.
— Да. Ты манипулятор. Ты манипулируешь эмоциями, и сам в них запутался.
Он спрыгивает с койки.
— Десимпатия5, — медленно произносит он. — Я подготовился. Почему ты не упомянула об этом в своей оценке? Если это так чертовски ясно, то почему в заключении об этом не сказано ни слова?
Я издевательски смеюсь.
— Десимпатичные социопаты — это миф. Мечта жен и подружек психопатов во всем мире — способ справиться с реальностью. Убедить себя в том, что мужчины, которых они любят, действительно любят их в ответ.
Черты его лица каменеют.
— Признай, что в моем случае это возможно.
— Ни за что.
Его взгляд становится расчетливым, пока он наблюдает за моим лицом. Читая на нем мысли, которые я не озвучу.
— Тогда что насчет вас, доктор Нобл? Если ты ничего не чувствуешь ко мне, зачем ты здесь?
— Не знаю, — признаю я.
Но это всего лишь еще одна ложь.
Он криво улыбается, и на щеке появляется озорная ямочка.
— А я знаю. Ты пришла узнать, расскажу ли я всему миру о твоем секрете.
Я облизала губы.
— Я устала от этого танца, Грейсон.
Он подходит ближе, кладет руки на решетку.
— Скажи мне правду о том, что произошло, и никто никогда не узнает.
Я чувствую его волнение. Его бледный взгляд светится нетерпением. Он хочет стать свидетелем того, как я заново переживаю прошлое, ощутить мои эмоции.
— Как ты узнала? — спрашивает он.
Я прижимаю руку ко лбу, зажмуриваю глаза, мысленно желая, чтобы боль в голове утихла.
— Я была бы дурой, если бы поверила тебе.
— Но это часть терапии, — говорит он. — Доверие. Пациент и врач. Доверяющие друг другу.
С моих губ срывается слабый смех. Детали незначительны. Я перечисляю их, будто зачитываю список покупок. Стерев из голоса любую эмоцию, от которой он мог бы получить удовольствие.
— Я вошла в подвал, там была девушка, — говорю я. — Она была моего возраста, слишком обезвожена, чтобы плакать, дрожащая, с красными следами от плети, кожа покрылась волдырями и синяками. — Я смотрю на него, воспроизводя воспоминания. — Она была красива. Я пыталась освободить ее, — шепчу я. — Я знала, что поступаю правильно. Но у меня не было ключа. Я не думала позвонить в полицию или побежать к соседям…
— Потому что твой отец был шерифом, — добавляет он.
— Поэтому, и потому что не хотела, чтобы кто-нибудь узнал. В любом случае, никто бы мне не поверил. Наверное. — Я качаю головой. — Я сама до конца не верила, пока не увидела ее. К тому времени было уже поздно отступать.
Я медленно подхожу к решетке, и вот уже рука Грейсона накрывает мою. Его палец гладит мой. Он касается резинки на запястье.
— Ты знала, что убьешь его.
— Да, — говорю я. — Я фантазировала об этом несколько месяцев. Обдумывая, как это сделать… что я буду ощущать… — я оборвала себя. — Я не кралась туда. Я знала, что он в курсе, знала, что он последует за мной в подвал. Я специально привела его туда. — Я отворачиваюсь.
Грейсон протягивает руку через прутья и притягивает мое лицо к себе.
— Как ты планировала убить его, Лондон?
— Я собиралась сбросить его с лестницы.
Его палец скользит по моей челюсти.
— Но в первый раз ты потерпела неудачу.
— Он был больше. Сильнее. И я видела по его глазам. Этот блеск. Как будто он меня ждал.
Меня окатывает волна стыда. Мне не нужно говорить это вслух, он меня не заставляет. Мне было шестнадцать. Как и девочке в клетке. Мой отец ждал меня.
— Он задушил ее, — продолжаю я. — Он убил ее не сразу. Играл с ней. Смотрел на меня, пока душил ее. Полагаю, в наказание за угрозы ему. Я стала бы следующей, — говорю я, и внезапно в прохладе комнаты ощущаю тот же запах сырости, как в подвале. — Я просто знала. Поняла каким-то образом. Он собирался убить меня. Поэтому вместо этого я убила его.
Большой палец очерчивает мою щеку, прежде чем коснуться шрама на ладони.
— Но не раньше, чем он кое-что забрал у тебя.
МОЮ ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ.
Я смотрю на покрытую шрамами кожу, испачканную черными чернилами и косметикой.
— Он хотел, чтобы я была частью этого. В то время я думала, что он пытался спасти меня… — Я поднимаю взгляд, и у меня вырывается ругательство. — Я хотела верить, что он любит меня. Любит какой-то нездоровой любовью и хочет сделать меня частью своего секрета, чтобы он стал общим. Или чтобы я перестала представлять для него грозу. Я много лет размышляла об этом и поняла,
