я послал за ним, едва рассвело, – и сказал, что пуля попала Пайну прямо в сердце.
– Кто же в него стрелял? – задал Дарби тонкий вопрос.
Гарвингтон указал на кустарник.
– Там кто-то прятался, – заявил он.
– Откуда вы это знаете, милорд?
– Сестра, услышав мой выстрел, вскочила с кровати и распахнула окно. Она увидела мужчину – конечно, ей и в голову не пришло, что это Пайн, – он бежал по дорожке, а потом упал возле кустарника, когда прогремел второй выстрел.
– Ее спальня в этой части дома, милорд?
– Там, наверху, – сказал Гарвингтон и показал на узкую густо-синего цвета дверь, что выглядела весьма неуместно на фоне пуритански-серых стен. – Моя спальня дальше, правее. Поэтому я так четко слышал шаги по гравию.
Он топнул ногой и махнул инспектору, приглашая оглядеть окрестности.
Что Дарби и сделал, внимательно окинув взглядом открывшуюся перед ним картину, стараясь ничего не упустить. Они стояли у западной стороны особняка, откуда открывался вид на Аббатский лес, в трех милях от них. Поместье выглядело довольно разнородным, наводя на мысль о прихотях и фантазиях многих поколений – что-то убрали здесь, что-то там, что-то поменяли, а что-то осталось нетронутым, в итоге дом сочетал в себе самые разные архитектурные стили. Высокий, в три этажа, хотя плоские крыши из красной черепицы слегка прижимали его к земле, он занимал поразительно большую площадь. Дарби подумал, что тут вполне мог бы разместиться полк, а сколько денег уходит на содержание такого дома! Ветер, погода и время привели несочетаемые части к общему знаменателю, и дом выглядел хоть и странным, но привлекательным. Мох и лишайники, плющ и вьюнки винограда – последние сверкали алым великолепием – оплели массивные каменные стены изящной природной мантией. Узкие каменные ступеньки, слегка выщербленные, вели от синей двери к широкой желтой дорожке, она огибала дом сзади и пространной дугой спускалась с холма мимо миниатюрного кустарника, прямо в глубь парка.
– Эта тропинка, Дарби, – объяснил Гарвингтон, снова топнув ногой, – через парк ведет к маленькой калитке в кирпичной стене, а за ней – главная дорога.
– Которая прямиком идет мимо Аббатского леса, – задумчиво произнес инспектор. – Конечно, сэр Хьюберт знал об этой тропинке и калитке?
– Естественно, Дарби! Что за дурацкий вопрос? – раздраженно воскликнул Гарвингтон. – Он бывал в этом доме десятки раз и знает его не хуже меня. Зачем об этом спрашивать, когда и так ясно?
– Я лишь хотел удостовериться, что до упомянутой вами калитки сэр Хьюберт добрался по большой дороге.
– Это тоже ясно, – раздраженно возразил тот. – Раз надумал идти сюда, естественно, выбрал самый короткий путь.
– Тогда почему он не вошел через главный вход?
– В это время ворота заперты, а его визит явно был тайным, он не захотел стучать и будить сторожа.
– Почему его визит был тайным? – задал прямой вопрос Дарби.
– Это меня и самого удивляет. Что-нибудь еще?
– Да. Зачем сэр Хьюберт подошел к синей двери?
– На этот вопрос у меня тоже нет ответа. Почему он вообще оказался здесь, когда должен был быть в Париже? Для меня это загадка.
– Ну, тут все проще, – заметил инспектор. – Сэр Хьюберт решил вернуться к свободной цыганской жизни, но всем сказал, что уехал в Париж, чтобы осуществить свое желание, не раскрывая правды. Но зачем он явился именно этой ночью, именно этим путем и именно к этой двери – вот задачка, которую я должен решить!
– Верно, и я надеюсь, что вы ее решите, – ради моей сестры.
Дарби на мгновение задумался.
– Может быть, леди Агнес попросила мужа прийти и встретиться с ней наедине?
– Да вы что? – ошеломленно воскликнул Гарвингтон. – Она, как и все мы, полагала, что ее муж в Париже, и, конечно, ей и в голову не могло прийти, что он устроил маскарад в трех милях отсюда, напялив на себя цыганскую одежду.
– Никакого маскарада тут нет, милорд, – сухо заметил Дарби. – Сэр Хьюберт действительно был цыганом по имени Измаил Хирн. В ходе дознания это подтвердится.
– Это уже и так всем известно. Прекрасная новость для меня и леди Агнес.
– Думаю, об этом можно не беспокоиться, лорд Гарвингтон. Покойный сэр Хьюберт достиг высокого положения и разбогател достойным образом, его скромное происхождение в этом смысле ничего не меняет. Когда обо всем узнают газеты…
– К черту газеты! – взорвался Гарвингтон. – Искренне надеюсь, что они не будут поднимать шум из-за этой истории.
Надежда маленького толстяка была призрачной, он и сам в нее не верил – как только новость долетела до Лондона, газетчики стали потирать руки: мертвый сезон, а тут такая сенсация! Каждый день репортеры и специальные корреспонденты прибывали в огромном количестве, занимая всю платформу станции Уонбери. От этого города – главного в Хенгишире – до деревни Гарвингтона было пять миль, люди добирались до места преступления всеми возможными средствами, и в поместье хлынули извращенцы всех мастей, жившие как поблизости, так и далеко. Особенно усердствовали репортеры, рыская повсюду, от особняка до деревни, а оттуда до цыганского табора на границе Аббатского леса. Они выуживали у местных всевозможные факты, причудливым образом их приукрашивали, а потом публиковали свои домыслы, придав им художественную форму. Благодаря авторитету матушки Ракушки, которая была не прочь подзаработать несколько шиллингов, в газетах появилось некое подобие плутовского романа о Жиле Бласе – приключения Измаила Хирна были изложены самым живописным образом. Но о том, как предприимчивый цыган превратился в язычника, цыгане по понятным причинам ничего рассказать не могли. Правда выплыла наружу только из-за трагической и неожиданной смерти этого человека, в таборе не знали, что он был миллионером горгио. Но эстафету от матушки Ракушки перенял Марк Сильвер, ведь секретарь работал на Хирна почти со времен первых лондонских подвигов погибшего под именем Пайна. И Сильвер, также бравший плату за поставляемую им смесь фактов и вымысла, свободно делился всем, что знал.
– Хирн приехал в Лондон и назвался Хьюбертом Пайном, – заявил он в открытую, не стесняясь признаться в своем низком происхождении. – Мы познакомились, когда я голодал, работая игрушечником в Уайтчепеле. Я придумал несколько дешевых игрушек, и Пайн выпустил их на рынок. Они хорошо пошли, и он неплохо заработал. Признаюсь, мне он тоже платил прилично, но львиную долю, безусловно, забирал себе. На эти заработки он стал торговать южноафриканскими акциями, а тогда был бум и золото лилось рекой. Все, к чему он прикасался, превращалось в деньги, и, как бы глубоко он ни погружался, всегда выныривал победителем. Доходы он тут же вкладывал, покупал новые акции, и в мгновение ока стал миллионером. Меня он взял в секретари, а сам занялся политикой. Правительство посвятило его в рыцари за заслуги перед своей партией, и он стал известной
