силы. — Мы принимаем вызов. Мы объявляем войну. Но не мечами и копьями, не подкупом и не подлостью. Мы будем бороться нашим трудом. Нашим мылом. Нашим хлебом. Нашим упрямством. Мы построим здесь такую крепость из процветания и единства, что все его угрозы разобьются об нее, как гнилые яйца о каменную стену!
В ответ грохнуло громкое, гулкое, единодушное «Ура!», прокатившееся по двору эхом. Кир и Аленка, вскочив на ближайший пень, начали размахивать своими «мечами», счастливо крича: «Не отдадим! Не пустим! Заречье — это мы!»
А Бестия, сверху вниз наблюдая за всей этой человеческой суетой, вдруг громко, требовательно и с некоторым раздражением мяукнула, явно давая понять, что все эти высокие материи — это, конечно, очень пафосно и трогательно, но ее личный обед явно запаздывает, и герцог со своими бумажками мог бы и подождать с апокалипсисом.
Мы посмотрели на нее и рассмеялись. Этот смех, нервный, счастливый и очищающий, был нашим самым главным оружием. Нашей верой. Нашим единственным и окончательным ответом герцогу Лортанскому.
Пусть он готовит свои «хлопоты». А мы будем готовить новую, улучшенную партию мыла «Горный ветер» с ароматом свободы и упрямства, и печь хлеб, пахнущий домом и верностью. И посмотрим, чье упрямство в итоге окажется крепче и чья правда перевесит.
Идея родилась внезапно, как ослепительная вспышка молнии в ясный, казалось бы, безоблачный день. Мы сидели с Лисом в кабинете, склонившись над пожелтевшими, пахнущими временем отцовскими чертежами и счетными книгами, пытаясь понять, откуда извлечь средства на настоящую, серьезную оборону.
Не метафорическую, а самую что ни на есть осязаемую: новый частокол, крепкие дубовые ворота с железными засовами, может, даже нанять пару-тройку сторожевых псов, чтобы не надеяться только на кошачью бдительность Бестии. Деньги от мыла, хоть и были для нас целым состоянием, оказывались жалкой каплей в море предстоящих расходов.
— Нужно что-то большее, — я вздохнула, проводя усталым пальцем по шероховатой поверхности старой бумаги. — Что-то, что даст нам не просто доход, а настоящую уверенность, запас прочности. Фундамент.
Мой палец случайно остановился на одном из старых, полустершихся чертежей со дна сундука. Это была не мыловарня. Это была шахта. Заброшенная свинцовая шахта «Серая Сова» в дальних предгорьях. Отец когда-то добывал там не столько свинец, сколько…
Я вгляделась в мелкие, аккуратные пометки на полях. «…особую белую, жирную на ощупь глину, кою использую для отбеливания и придания особой твердости и пластичности мыльной массе. Качество мыла возрастает в разы».
— Лис! — воскликнула, поднимая на него сияющие от внезапного озарения глаза. — Глина! Та самая, уникальная глина, что нужна для лучшего, элитного мыла! Шахта! Она же на наших землях!
Он взял у меня из рук хрупкий лист, внимательно изучил, и я увидела, как в его глазах, обычно таких спокойных, загорается знакомый, цепкий огонек азарта и интереса.
Глава 35
Шахта «Серая сова»
— Шахта «Серая Сова». Да, заброшена лет десять, не меньше. Обвалы, подземные воды… — Лис покачал головой, но взгляд не потух. — Проблем немерено, однако глина там да, особенная. Такой больше нигде нет. — Посмотрел на меня, и в глазах читалась уже готовая, рождающаяся на ходу стратегия. — Но там теперь свои хозяева, Маттэя. Вольные горняки, артель. Серьезные ребята. Они не любят господ, не признают ничьих бумаг. Живут по своим законам.
— А ты… ты их знаешь? — спросила с затаенной надеждой, уже догадываясь, каким будет ответ.
Уголки мужских губ дрогнули в том самом, редком и ценном подобии улыбки, которое говорило о многом.
— Можно сказать, что наши пути пересекались. Мы, бывает, — он усмехнулся, — обмениваемся. Мои травы и коренья — на их информацию и иногда кое-какие припасы. Горняки себе на уме, чужих близко не подпускают. Живут честно. У них хоть и вольница, но бардака нет. Они народ суровый, как скалы, в которых роются. Но слово свое держат. И чуют фальшь за версту.
— Это наш шанс, Лис, — тихо проговорила, глядя в его лицо. — Эта глина все изменит. Она нам необходима!
— Похоже, мы с тобой, графинюшка, едем в гости к горнякам? — он, посмеиваясь, склонил голову на бок и прищурился.
— Именно! — подхватила шутливый тон. — Сейчас парадно-выходной наряд отыщу, бриллианты с куриное яйцо в уши воткну, башню на голове из волос накручу до потолка и велю подавать лучшую карету!
— Что-то мне подсказывает, что ты произведешь на них неизгладимое впечатление, Маттэя, — согласился верный помощник. — Сразишь наповал.
В мужских глазах промелькнуло какое-то непонятное выражение, и он перестал улыбаться.
— Хорошо, — пробормотала, смущенно отведя взгляд. — Давай изучим бумаги. Надо понять, каковы запасы белой глины в той шахте и каковы ее характеристики.
— И подумать, что мы предложим горнякам в обмен.
— Ты прав. Приступим!
На следующее утро, едва первые лучи солнца позолотили макушки елей, мы отправились в путь. Лис правил повозкой, запряженной все той же неторопливой Молли, я сидела рядом на жесткой скамье. А в кузове, затаив дыхание и прикрытые старым брезентом, прятались два «невидимых шпиона» — Кир и Аленка, узнавшие о нашей миссии и давшие торжественную клятву молчания, немедленно нарушенную их сдавленным, восторженным шепотом и спорами о том, кто первый увидит разбойников.
Бестия, презрев опасности дальнего путешествия, устроилась у меня на коленях, свернувшись пушистым калачиком, свесив одну лапку и с важным, слегка сонным видом наблюдая за меняющимися пейзажами, будто инспектируя новые территории.
Дорога в предгорья была подобна путешествию в другой, дикий и величественный мир. Ровные, солнечные поля постепенно сменились густыми, сумрачными хвойными лесами, воздух стал прохладным, свежим и пьянящим, пахнущим смолой, влажным мхом и тайной. Солнце с трудом пробивалось сквозь плотный полог из вершин сосен и елей, рисуя на земле длинные, золотые, дрожащие узоры.
Я вдыхала полной грудью, и каждая клеточка тела, уставшая от пыли и тревог, пела от восторга и наполнялась новой силой. Лис, видя мой немой восторг, молча улыбался, глядя на дорогу, и его редкая, сдержанная улыбка в этот миг казалась теплее и ярче самого горного солнца.
— Смотри! Орел! — прошептал Кир, тыча пальцем в узкую полоску неба между горными вершинами.
— Не орел, а ястреб, дурень! — тут же поправила Аленка, выглядывая из-под брезента. — Почти как у того герцога на пряжке, только настоящий, не рисованный!
Наконец, после нескольких часов тряской езды, мы достигли цели. У самого подножия серого, скалистого утеса, поросшего редким кустарником, ютилось несколько бревенчатых, почерневших от времени и дождей домиков. Отсюда доносился ритмичный, глухой звон кирок о камень, скрип лебедок и грубые, отрывистые голоса. Это был лагерь вольных горняков, пахнущий камнем,
