потом и непокорностью.
Нас встретили с молчаливой, изучающей настороженностью. Люди с лицами, навсегда закопченными угольной пылью, и руками, сильными и узловатыми, как корни старых деревьев, смотрели на мое когда-то столичное, а ныне сильно поношенное платье с нескрываемым подозрением.
Их предводитель, дюжий детина по имени Гром, с бородой, в которую, казалось, можно было бы спрятать небольшую птичью семью, скрестил на могучей груди руки, покрытые татуировками и шрамами.
— Лис, — проворчал он, и его голос был низким, как гул подземного толчка. — На кой привел финтифлюшку знатную? Нам таких нездешних, пахнущих духами, не надо. Лишние глаза.
— Она не «финтифлюшка», Гром, — спокойно, без вызова, ответил Лис. — Это Маттэя Дэй. Дочь старого барона, что не предавал своих. И у нее к тебе дело, а не просьба.
Собрав всю свою волю, я шагнула вперед, заставив себя выпрямить спину и не отводить глаза под тяжестью десятков колючих, недружелюбных взглядов.
— Я не предлагаю вам на себя работать, — сказала, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Предлагаю партнерство. Равное. — Достала из складок платья брусок нашего лучшего мыла «Горный ветер» и протянула Грому. — Это сделано по рецептам моего отца. Для него нужна глина. Особенная. Из вашей старой шахты «Серая Сова». Я куплю у вас глину. По честной, рыночной цене, которую обсудим. И мыло вам будем поставлять со скидкой. Оно, — позволила себе на мгновение улыбнуться, — отмывает любую грязь. Даже самую въевшуюся, горняцкую.
Глава 36
Договор
Гром скептически, будто беря в руки змею, взял брусок, понюхал, потом с силой потер, растопырив заскорузлые пальцы. Его люди переглядывались, в их глазах читалось любопытство, смешанное с недоверием.
— Слово у тебя за нее, Лис? — сурово, глядя прямо на него, спросил Гром.
— Слово, — без колебаний кивнул Лис. — Она не бросает своих. И платит исправно. И дерется, если надо. Проверено.
И тут, словно по мановению волшебной палочки, из-за повозки, нарушив все мыслимые и немыслимые клятвы о молчании, выскочили наши «невидимые шпионы».
— А еще она того дракона, бывшего мужа, прогнала! — выпалил Кир, краснея от собственной смелости.
— И мыло у нее лучшее в мире! — не отставая, добавила Аленка, упирая руки в боки. — И кошка у нас графьёв, которые плохие, ест! Честное слово!
В наступившей гробовой, оглушительной тишине было слышно лишь потрескивание углей в костре и то, как Бестия, проснувшись от шума, громко и неспешно зевнула, будто говоря: «Да-да, все верно, подтверждаю».
И Гром вдруг рассмеялся. Его смех был громовым, раскатистым, как обвал в горах, и на удивление заразительным. Он отозвался эхом в скалах, и скоро к нему присоединились и другие горняки.
— Ну, коли так! — сказал он, наконец, вытирая слезу и протягивая мне свою могучую, заскорузлую, как дубовая кора, руку для рукопожатия. — Раз дракона прогнала, да еще и с такими бойкими советчиками, да под руку с Лисом ходит — значит, свой в доску человек! Не чета тем столичным шелкопузам! Договорились, мадам Дэй. Глину будете получать. А мыло ваше, признаться, и впрямь пахнет куда лучше, чем то дерьмо, что мы из города за бешеные деньги тащим!
Мы заключили сделку, скрепленную не бумагой, а крепким рукопожатием и взглядом, полным уважения. На обратном пути я сидела в подпрыгивающей повозке, держа в руках как драгоценный трофей образец белой, как первый снег, удивительно жирной на ощупь глины, и чувствовала себя не просто победительницей, а частью чего-то огромного, настоящего и прочного, как эти самые горы.
Я смотрела на Лиса, на его уверенную спину, на то, как ветер треплет темные, непокорные волосы, и сердце мое наполнялось такой теплой, сладкой и тяжелой благодарностью и нежностью, что, казалось, вот-вот выплеснется через край и затопит все вокруг.
— Спасибо, — тихо сказала ему, когда он уже у замка, у самой двери, подавал руку, чтобы помочь мне сойти.
— Не за что, партнер, — так же тихо ответил он, и его сильные, шершавые пальцы задержались на моей руке на одно лишнее, многообещающее мгновение, посылая по коже разряд теплых искр.
А наши «шпионы», тем временем, уже вовсю, сбивчиво и наперебой, рассказывали сбежавшимся Горацию и Агафье, как они «победили суровых горных великанов одним только словом». Бестия, следуя за ними по пятам с чувством собственного достоинства, важно несла в зубах подобранную у дороги большую сосновую шишку — свой скромный, но гордый трофей.
Я смотрела на эту суматошную, живую, родную картину и не могла сдержать счастливой улыбки. У нас отныне были союзники в горах, белая глина в руках и растущее, как горный ручей после весеннего таяния снегов, новое, трепетное и такое сильное чувство здесь, в самой глубине сердца.
Герцог Лортанский со своими бумажными угрозами и спесью казался теперь таким далеким, почти призрачным и незначительным. Наша общая крепость, сложенная из мыла, упрямства, верных друзей и этой новой, хрупкой связи, становилась все прочнее и неприступнее с каждым днем.
Тот день, последовавший за нашей победной поездкой, был похож на спелый, сочный персик — золотистый, благоухающий и налитый сладким, почти осязаемым соком покоя и удовлетворения.
Мы с Лисом проводили первые испытания новой партии мыла с белой глиной. Оно получалось поистине удивительным — нежным, как крем, но твердым и упругим, а пенилось оно пышным, стойким облаком, которое пахло… пахло успехом.
В воздухе лаборатории витал свежий, бодрящий аромат мяты и чабреца, смешанный с более глубоким, основательным, землистым запахом самой глины. Это был запах нашей с ним общей, выстраданной победы.
Лис, стоя у медного котла, медленно и методично помешивал загустевающую массу длинной деревянной лопаткой. Его рукава были засучены до локтей, открывая сильные, рельефные, загорелые предплечья, по которым стекали капельки пота. Солнечный луч, пойманный в ловушку запыленного окна, играл в темных, непокорных волосах, и я поймала себя на том, что просто смотрю на него, затаив дыхание, забыв о котле, о мыле, обо всем на свете.
Он почувствовал мой взгляд, обернулся, и в обычно таких серьезных глазах вспыхнула и заиграла та самая, теплая, смущенная искорка, от которой у меня по всему телу разливалось сладкое, парализующее тепло.
— Нравится? — спросил тихо, и в низком голосе звучала не привычная насмешка, а что-то новое, смущенно-нежное и вопрошающее.
— Очень, — прошептала в ответ, и в этом одном слове заключалось гораздо больше, чем просто оценка качества мыла.
И в этот самый хрупкий, идиллический миг, словно сама судьба решила вставить свое слово, в лабораторию, сломя голову, без стука, ворвались Кир и Аленка. Их лица, обычно такие румяные, были мертвенно-бледны, глаза — огромные,
