как бы ему от Марины избавиться, но оставить за собой сына. Это было нелегко, так как предусматривало лишение её по суду материнства. Пришлось докладывать о своих семейных проблемах на службе. Было стыдно, но выхода Саша не видел. Контора и помогла ему всё решить в свою пользу. Достали справки, свидетельские показания, экспертные заключения, Марину лишили родительских прав, на суде она плакала. Саша испытывал к ней гадливое чувство и совершенно алкашку не жалел. Он похудел, почернел, измотал себе все нервы, но Денис стал жить с его родителями, ходил в английскую школу, из которой его пришлось вскоре забрать: не потянул. Никаких отношений Саша с бывшей женой не поддерживал. Потом, лет через десять, он узнал от сына, что она умерла. От жизни с Мариной у него остались такие горькие, тяжкие воспоминания, что он даже на похороны не пошёл. Она давно уже была для него чужим и крайне неприятным человеком. А с Денисом он всегда страшно мучился. От армии он его спасать не стал, не счёл нужным. Денис служил в Уссурийске, женился там на удэгейке, что Сашу раздражало, хотя он и не любил себе в этом мелком расизме признаваться. Денис какое-то время прослужил сверхсрочником, что его, по Сашиному мнению, никуда не продвигало. В детстве он предлагал ему Суворовское, но Денис категорически отказывался. Сам устроился слесарем в свой же ЖЭК. Саша боялся только одного, как бы сын не спился. Слесарская должность казалась Саше неприемлемой, и он настоял, чтобы Денис пошёл служить в милицию. Вот он до сих пор и служил в ментовке, дослужившись аж до сержанта. Саша злился, негодовал, удивлялся, что парню ничего не надо. Устроил его в Институт МВД в Питер, но Денис учёбу быстро бросил. Да что про него говорить: неудачник, позор семьи, хотя… какой семьи? Это он сам и виноват, связался с алкашкой, будь она проклята, а ведь родители ему говорили. Сын был Сашиной болью, его было не за что уважать, а что это за мужчина, которого нельзя уважать! Впрочем, что теперь говорить. Хоть есть внучка Настя, большая уже девка, биатлонистка. Саша сам её учил стрелять, водил в тир. Девчонка закончила школу, Саша сразу предложил ей Академию ФСБ… не захотела, в МИФИ… не захотела, а ведь он уже нажал на нужные рычаги, вот стыд какой, но что можно сделать. Нет, и старшей внучкой Саша не мог гордиться: вот стала она кандидатом в мастера, а дальше? А дальше… всё бросила, спорт разонравился. Ну как так можно?
Жену Нину ему бог послал. Какое счастье, что она у него есть. Красивая, умная, спокойная, тоже сотрудница, во всем его понимающая. А всё у него с Ниной чуть не сорвалось. Приехал он в конце 70-х в Махачкалу на очередные массовые беспорядки, а там… девушка, подруга друзей, красавица-лезгинка. Они сидели одни на террасе, Саша осмелел, брал её за руку и шептал: «Ханум, только скажи, что ты хочешь, я всё для тебя сделаю». Откуда-то это «Ханум» вылезло? Сашина служба уже так давно была связана с Кавказом, что он, видя все пороки и болезненные проблемы этого края, научился любить его. У России не могло быть таких красивых страстей, честности, мужественности, а там всё это было, ничем не замутнённое. Мужчины были смелыми бойцами, прямыми, готовыми на всё, чтобы спасти честь своего клана, женщины были нежными и спокойными, созданными, чтобы быть женой и матерью. А больше им было ничего не надо, и хорошо, что так… Саша смотрел на лезгинку, её глаза блестели, ближе подвинуться она не решалась. За руку брать её, скорее всего, тоже не следовало. Саша чувствовал, что за зашторенными окнами никто не спит, друзья доверили ему девушку, дочь близких знакомых, он – друг, они ему доверяют, но… зачем он с ней там в темноте сидит. Нельзя, нехорошо. Саша и сам чувствовал, что зря он так себя ведёт, у них другая культура, но он уже завёлся, девушка ему нравилась. Они разошлись по своим спальням, и засыпая Саша решил на ней жениться. А Нина? А что Нина? Не могла она сравниться с его лезгинкой, с которой его не ждала бы московская обыденность. Саша лежал без сна, в его голове не было конкретных планов на будущее, а была только неистовая сжигающая страсть, которая, он чувствовал, принесёт ему горе, но совладать с ней он не мог и не хотел. Наутро хозяева, пряча глаза, попросили его как можно быстрее уехать…
– У нас так не принято, Саша. Уезжай!
– Как у вас не принято? Почему я должен уезжать?
– Ты обидел девушку… так нельзя. Мы не хотим тебе неприятностей.
– Как я её обидел? Что я ей сделал? Я женюсь на ней.
– Саша, не надо. У нас не так, как у вас. Пожалуйста.
– Я пойду к её отцу. Я знаю, как принято.
– Нет, никуда не ходи. Её за тебя не отдадут. Это уважаемая семья, ты их обидел.
– Да, ладно. Не обижал я их.
– Саша, мы не хотели тебе говорить, но пойми, если ты не уедешь, её братья тебя просто убьют. Мы просили их тебя отпустить, ты наш друг. Мы поклялись, что ты уедешь.
– Да, никто меня не убьёт. Глупости.
– Саша, тебя найдут зарезанным и расследование ничего не даст. Уезжай в Москву.
Саша как-то внезапно понял, что они не шутят. Не стоит рисковать, ничего у него не выйдет. Не судьба, да может так и лучше. Ему немедленно захотелось к Нине в Москву. Нина встречала его в аэропорту, он обнял её, они поехали домой на служебной машине и всё вернулось в свою колею. Нина родила дочку Машу, и сейчас у него две внучки. Девочки его любимые, как он их называет мои «юбки». И девочки его любят, почему бы и не быть счастливым? Да, был он счастлив, был: служил, успехи в спорте, семья, но Саша никогда не мог угомониться, как он сам про себя думал и даже иногда вслух признавался, что он кобель. Чего было в этом самоопределении больше: чувства сожаления, что он плохой, или гордости за себя неугомонного мачо, которому никакая женщина не может отказать? Саша и сам не знал.
Любовниц своих он, наверное, мог бы сосчитать, но никогда не пытался. Все они были так или иначе связаны с опорно-методическим центром боевых единоборств на Петровке, 26. Крепкие ловкие женщины-бойцы были сотрудницами, своими. Потом у него стали появляться и другие из Клуба Университета
