И я плюнул, и решил не эпатировать публику блюзами с текстами типо — «И я сегодня напьюсь, и это — такой вот, сука, русский блюз». А сел за рояль, и, оглядев уставившуюся на меня публику сказал:
— У фрегата «Облом» есть гимн. Ни экипаж, ни командиры о нем не знают. Но это не значит, что его нет. И я вам его спою! — и пробежался по клавишам от ля минора.
В темно-синем лесу, где трепещут осины Где с дубов-колдунов опадает листва На поляне траву зайцы в полночь косили И при этом напевали странные слова
Тут я уже перешел на русское народное ум-ца, ум-ца.
А нам все равно, а нам все равно Пусть боимся мы волка и сову Дело есть у нас — в самый жуткий час Мы волшебную косим трынь — траву А дубы-колдуны что-то шепчут в тумане У поганых болот чьи-то тени встают Косят зайцы траву, трын-траву на поляне И от страха все быстрее песенку поют А нам все равно, а нам все равно Пусть боимся мы волка и сову Дело есть у нас — в самый жуткий час Мы волшебную косим трын-траву А нам все равно, а нам все равно Твердо верим мы в древнюю молву Храбрым станет тот, кто три раза в год В самый жуткий час косит трынь-траву ©
На следующий день песню про зайцев распевал весь Триест. Я об этом узнал ближе к обеду. Потому что мадам Варашди оказалась ненасытной, и я с трудом её выпроводил. Да и то, из всех соседних спален раздавались звуки возвращения моряка из похода, что сильно подстегивало и меня и её.
А спустя три дня мы отправились в Краков. Договорившись о стоянке «Облома», и сдав его под временную команду нанятого офицера. Распустил команду. Хотя они сказали что достаточно громко объявить. И все вернуться.
Глава 14
Царский дворец Вавель прекрасен, и, что еще важнее, удобен. Здраво поделен на парадную, официальную, деловую и жилую часть. Но я повел своих офицеров через Парадный Вход. Знакомый кавалергард только хмыкнул. Заодно высказал претензии. Про то что, Саша, не чужие ведь люди. Мог бы взять с собой в поход пару ребят нашего полка. Пришлось извиняться. Причем делал я это искренне. И вправду, не подумал. Бесстрашные мореходы Берг, Неверов и Баскес слегка взбледнули, придавленные великолепием. А величественные лакеи, снующие там-сям, и вовсе повергли ребят в трепет. Я решил, что им полезно проникнуться. Я-то здесь не впервые и вполне свыкся.
Мое возвращение из странствий домой выглядело скучно. Вечером к ресторану подъехала коляска, из неё вылезло четыре человека. Молча прошли через отдельный вход в жилые помещения. Отец появился за полночь. Поэтому, даже толком посидеть вышло только на следующий день. Это обычная история всех долгих и героических путешествий. Возвращаешься домой, ожидая, что там все по-другому. А там не то что все по старому, но и никто не заметил твоего отсутствия.
С другой стороны, в нашем случае это и к лучшему. Чествования в Триесте утомили. Было ощущение, что все светские курицы поставили себе целью затащить кого ни будь из офицеров в постель. Мне это быстро надоело. Да и парням тоже.
Следующий день, впервые за долгое время прошел в ленивом безделье. Отец устроил в нашу честь торжественный обед. Слава богу, всей торжественности — меню на пять перемен блюд. А так кроме отца присутствовал только генерал от инфантерии Дублянский. Тот самый, что принимал у меня присягу в Лицее, вечность назад. Не обижайся, Саша, но Павел Олегович заслужил расспросить тебя сам. Народ, оробев поначалу, потом освоился. И мы впервые, после Александрии, просто посидели. К тому моменту, когда раскрасневшиеся Берг с Неверовым, забыв о всякой субординации, выстраивали бутылки строем османской эскадры, прибыл флигель-адъютант Императора. С приглашением завтра утром быть во дворце.
И вот, мы вошли в приемную Его Величества. На встречу нам встали флигель — адъютант Евгений Курасов и камер-юнкер Разумовский. Тот самый, что получил от меня люлей в день присяги. Больше никого в приемной не было. И это, вообще то дурной знак. Придворное холуйство никто отменить не в силах. И придворные любым способом стремятся мелькать перед Императором. За одним исключением. Когда император сильно не вдухе, он способен быть суровым. И вспомнить прегрешения. И принять решение о наказании. К чести самодержца, если так уместно говорить, зазря никто не страдал. Но придворные предпочитали не искушать судьбу. Хотя, с моей точки зрения, и говорить не о чем. Никого не обезглавили, и даже не сослали на каторгу. Известно всего о двоих отставленных от двора. Но для придворного это хуже смерти.
Так что пустая приемная как бэ намекает. Дальше началось удивительное. Я представился по всей форме. Представил спутников. Но тут вылез вперед Семен Разумовский. И заявил мне:
— Александр Алексеевич! Хочу сказать вам, что во время совместной учебы в Лицее, мое поведение было недостойным. И вы вправе на меня обижаться. Но прошу принять мои искренние извинения, и заверения, что впредь я никогда больше не позволю себе по отношению к вам неуважения.
Когда он начал, я было решил что он меня на дуэль вызовет. Но он меня удивил. И я сказал:
— О чем речь, Семен! Забыли. Позволь только полюбопытствовать, что тебя заставило, изменить обо мне мнение? Мои приключения?
— Нет,
