Кто знает, что бы со мной было, а ты…
— Так было правильно, — улыбаюсь я ей, потому что на душе вдруг очень светло становится. — Очень правильно, что случилось именно так, я это чувствую.
— Да, у Яги проблема будет, — кивает Кощей, но ничего не объясняет.
А на меня вдруг налетают дети и взрослые, которые с Милаликой пришли, и начинают благодарить. Они все мне говорят «спасибо» за маму… бабушку… за то, что я спасла Милалику и тогда, в первый раз, и потом ещё несколько раз было. А я от этой горячей, искренней благодарности просто плачу, потому что выдержать невозможно просто. А ещё ко мне подходит такая женщина необычная, с ушками, и обнимает тоже.
— Ты спасла не только маму, — объясняет она мне. — Ты и меня спасла, и очень-очень многих, поэтому будешь нашей названой сестрёнкой, а мальчик твой — братом.
— Я… я… — я плакса, наверное, потому что даже слов найти не могу.
Я плачу не оттого, что меня сестрой назвали, а от этого бесконечного тепла, оттого, что всё пережитое и испытанное не зря было. Оттого, что, несмотря на множество предательств в моей жизни, я оказалась, наконец, дома. В волшебной, просто необыкновенной сказке. И это просто волшебно…
— Значит, доченька приняла на себя душевный образ Милалики, — резюмирует мамочка. — Поэтому так долго возвращение заняло.
— Да, — кивает наша царица. — Велеслава меня закрыла собой, и за это я вечно ей благодарна буду, хоть и не знала о том.
— Никто не знал, — вздыхает Кощей. — Мы бы тогда… Но никто не знал.
А в зеркале отражаются две девочки лет пяти от роду. Одна гладит горько рыдающую другую, гладит и что-то приговаривает, отчего второй становится явно легче, я вижу это. Кощей щёлкает пальцами, и все собравшиеся в этой комнате слышат голос девочки:
— Я — это ты, а ты — это я, заберу у тебя всё плохое, оставлю хорошее… — шепчет она.
Мне кажется, что это заклинание какое-то, слишком оно взрослое для пятилетней, по-моему. Но мамочка точно всё понимает, потому что плачет. И Милалика плачет, и другие тоже. А почему они плачут, я не понимаю. Я бы на месте той девочки также поступила, потому что это же больно очень, когда кому-то так…
— А почему вы плачете? — спрашиваю я.
— Потому что ты чудо, — отвечает мне любимый. — Ты моё самое волшебное чудо.
— Я тебя тоже люблю, — отвечаю я спасшему меня в бункере мальчику.
Оказывается, он не только в бункере меня спасал. Когда в школу внезапно приехала полиция и меня не стали убивать девочки, это он позвонил. Когда учительница хотела мне сделать больно, правда, я не поняла как, это он пригрозил. В разных моих жизнях Стас рано или поздно оказывался рядом. Часто — на очень короткий срок, но оказывался.
— Вы должны были погибнуть, держась за руки, — медленно произносит царица. — Вот какое было условие возвращения.
— Ну, немцев ты изгнала, — замечает Кощей. — Ходу им в наш мир больше нет, потому дело это прошлое. Но, получается, Лада тоже вернётся рано или поздно…
— Получается, — кивает Милалика. — Долго нам ещё пожинать плоды зла, сотворённого на Руси из людской жадности да подлости.
А я улыбаюсь, потому что всё же закончилось. Пусть я и не самые простые жизни жила, и били меня, и убивали по-всякому, но я всё равно молодец и вернулась домой. С любимым! И… Всё закончилось, вот!
* * *
Конечно же, не всё закончилось. Ещё много сделать надо, но в первую очередь — счистить с моей души прилипшее туда проклятье. Вот тут мне бы и пожалеть, что мы не добрались до белошвеек и платья не купили, потому что на мне только то, что есть, а платье надо снять, потому что оно от того, что Кощей делать будет, просто распадётся на тряпочки.
— А ну, чада мои, брысь-ка! — командует Милалика, и вся её семья выходит из комнаты.
— Поможешь? — спрашиваю я Стаса, сразу же мне кивнувшего.
В комнате остаются только Милалика, доктор Варя, мамочка, любимый мой и Кощей. Ещё дядя Евсей выходит, но я его останавливаю. Ну, если я права, то он ещё насмотрится же. А если даже и нет, маме спокойнее, когда он рядом, даже странно.
— Дядя Евсей, — говорю я ему, — ты же в папы к нам хочешь? Вот и оставайся.
— Прелесть ребёнок, — улыбается покрасневшей маме царица. — И видит хорошо, так что да, Яге будет непросто…
— Что она видит? — удивляется мамочка. — Что происходит?
— Связь она видит, — объясняет ей Милалика, припечатав в конце. — Истинную.
— Ой, — тихо говорит мама, опуская взгляд. Дядя Евсей, кажется, тоже смущён, но он просто садится рядом с мамочкой, обнимая её, а она… Она кладёт ему голову на плечо! Это что-то значит?
Но долго раздумывать некогда, потому что я плыву к Кощею в своём натуральном виде. Ну у партизан на мне не было трусов, потому что бинты, не натянешь на них. А лекари бинты сняли, но у них белья нет, поэтому я под платьем, хм… Но меня это совсем не тревожит почему-то. Наверное, из-за того, что я уверена: бить не будут, а делать то, что сделал Валера со мной, уже невозможно.
И в этот момент я засыпаю. Мне снится сон, в котором я узнаю, откуда я у тамошних родителей взялась. Меня приносит страшный дядька. Он очень страшный, такой, ну жуткий просто. Разговаривает с каким-то акцентом очень странным и даёт «папе» две упаковки денег.
— Воспитать в строгости, но не бить, для неё эта форма наказания должна быть крахом всей жизни, — говорит он. — При этом должна бояться.
Чего я должна бояться, я не слышу, припоминая своё детство, вместо ремня меня запугали психиатром и просто жуткой клиникой. Но я не помню, побывала ли я там, или нет. То, как меня избил Валера и что сделал потом, хоть я и знаю, что это всё было спланировано, действительно меня уничтожило почти. А Вера потом… И Стас, меня защитивший. Видимо, в этот момент понявший, что я это я.
Я открываю глаза, чувствуя себя какой-то освобождённой. Мне очень спокойно и хорошо на душе, отчего я улыбаюсь. Любимый надевает на меня платье, а я обнимаю его. Потому что он у меня самый-самый. Восемь раз он не давал меня уничтожить злым бякам, целых восемь раз. И теперь мы вместе навсегда, потому что это же он.
— Ну вот и всё, — сообщает мне Кощей. — Ну как, чувствуешь ещё себя маленькой?
— Взрослой точно нет, —
