поздно.
Он молчит, и тишина между нами сгущается, пока не начинает душить, прежде чем он наконец говорит:
— Ладно, тогда вставай.
Я хмурюсь в недоумении, а он выпрямляется во весь рост, заставляя меня запрокидывать голову.
— Ты не сдашься. Ведь это легкий путь. Если делала это раньше — сможешь и сейчас. Так что подними свою милую задницу и докажи себе, что еще можешь.
На мгновение я застываю в ошеломленном молчании. Ну надо же, оказывается, так выглядит мотивационная речь от повелителя ада.
И все же я вдыхаю и поднимаюсь со льда. Он не ошибся.
— Ты сможешь, но нужно перестать загоняться, иначе действительно покалечишься, и тогда никаких прыжков — вообще никаких. Проблема в твоей голове. Сделай вдох, соберись и попробуй снова, без самобичевания прямо во время элемента, — говорит Сейнт спокойно, без эмоций.
Если бы я не провела последние недели, против воли узнавая его, то могла бы поверить. Но я вижу проблеск в его глазах. Нечто, очень похожее на... беспокойство.
— Ты что... беспокоишься обо мне, Сейнт? — дразню я, подкатывая ближе. — Не очень-то в стиле «плохого парня».
Уголок его губ дергается вверх.
Как и ожидалось, он не сдается. В мгновение ока он оказывается прямо передо мной, так близко, что я боюсь, как бы он не услышал бешеный стук моего сердца.
Он наклоняется ближе, взгляд скользит к моим губам, прежде чем он тихо произносит:
— Не-а. Просто будет неудобно, если ты сломаешь что-нибудь в мое время на льду.
ГЛАВА 22
СЕЙНТ
Леннон ухмыляется, ее розовые губы растягиваются в широкой улыбке, обнажая ряд красивых зубов.
— М-м-м… ну, я ведь люблю доставлять тебе неудобства.
— Хватит тянуть, — выдыхаю я, кивая в сторону льда. — Пошли. Можешь трепаться, когда сделаешь этот прыжок.
Есть слишком много вещей за последние несколько минут, которые я должен был бы пресечь сразу. Например, то, что я, блять, волновался за нее, потому что она хотела угробить себя к чертовой матери.
Я продолжаю убеждать себя, что это только из-за того, что не вынес бы ее слез, но это чушь.
Правда в том, что я не хотел видеть, как она калечит себя, особенно — из желания наказать себя. Я узнал в ней себя: довожу тело до предела, пока оно не начнет ломаться, лишь бы сбежать от очередного внутреннего демона. Покалеченный видит покалеченного.
Это правда. И больше я в этом не признаюсь, даже себе.
Во-вторых, я ведь должен сейчас тренироваться. Гонять шайбу. Работать над выносливостью. Отрабатывать броски.
Но нет, вместо этого я смотрю, как Золотая Девочка кружит по льду в своей долбанной розовой, кружевной юбочке, потому что оторваться не могу. Потому что, сколько бы я ее ни подзадоривал, сколько бы ни язвил, добиваясь реакции, она пиздец какая красивая. Она скользит по льду с той легкостью, которой я завидую так сильно, что меня будто жжет изнутри.
Мое тело на такое не способно. А ее маленькая, тонкая фигура — это изящество и легкость.
Я ни черта не смыслю в фигурном катании, но прекрасно знаю, что значит снова и снова падать на лед. Это адски больно. Это оставляет синяки, а каждый мускул орет, умоляя о пощаде.
Я наблюдаю, как она пробует снова… и с грохотом падает.
— Черт возьми, — стонет она, поднимаясь с льда, ее лицо искажено досадой.
— Еще раз.
Ее горло дергается, когда она смотрит на меня, и на мгновение видно, что она решает — сдаться или нет.
Потом выдыхает и кивает.
Хорошая девочка.
Ей потребовалось три попытки, мучительно неприятных для меня зрелищ, но в итоге…
— Охренеть. Я… я, черт возьми, это сделала! — говорит она, переводя дыхание, щеки пылают от напряжения. — Правда, приземлилась я ужасно, но сделала!
Я поджимаю губы.
— Я не хотел говорить «я же говорил», но я все-та…
Она резко бросается вперед, прикрывая мои губы ладонью, прерывая.
— Не нужно мне твое «я же говорил», засранец, — на ее губах играет легкая улыбка. — Но… спасибо за этот странную подбадривающую тираду и за то, что… ну, не волновался.
Раз говорить я все равно не могу, только пожимаю плечами.
Она не знает, что у меня на это были свои причины, вперемешку с тем, что я даже не собираюсь анализировать.
Наконец, она убирает руку, но не отступает. И я пользуюсь моментом, позволяя взгляду медленно соскользнуть с ее глаз на светлые веснушки, разбросанные по переносице и щекам, а потом — на ее полные розовые губы.
Эти чертовы губы.
Я все время думаю о том, как они, накрашенные той кроваво-красной помадой, как на благотворительном вечере, обхватывают мой член, и о том, как я трахаю ее в горло, пока она не проглотит мою сперму…
Продолжаю рассматривать ее, совершенно не заботясь о том, что она следит за моим взглядом, и видит, как я пожираю ее глазами.
Мой взгляд скользит ниже — по тонкому изгибу ее шеи к переду фиолетового боди, который словно нарисован прямо на ее теле, облегая ее маленькую, но упругую грудь — ту, что идеально легла бы в мои ладони.
Еще ниже.
К плавному изгибу талии, где спортивная юбка плотно обвивает бедра, останавливаясь там, где начинается сливочная, бледная кожа.
Она подтянутая, но мягкая во всех тех местах, которые я хочу целовать, облизывать, проверять, рассыпаны ли веснушки там, где их никто не видит.
Леннон Руссо — это воплощение каждой моей фантазии.
Жаль, что она всего лишь пешка в игре куда больше нее самой. Но это значит только одно — я буду наслаждаться каждой секундой, пока не выиграю.
Возможно, по фамилии она мне враг, но мой член с этим явно не согласен.
Я возвращаю взгляд к ее лицу, когда она бормочет:
— На что ты таращишься?
Слова звучат тихо, прерывисто, будто сорвались прежде, чем она успела их удержать.
Воздух между нами меняется — в легкие с каждым вдохом тянется густое, вязкое напряжение, и я уверен, что она тоже это чувствует.
Оно почти осязаемо.
— На тебя.
Ее горло снова дергается, губы слегка раздвигаются, она смотрит на меня снизу вверх своими широкими, невинными глазами.
Идеальная добыча для хищника с острыми зубами.
А хищник здесь — я.
Я стану ее злодеем. Я — большой, злой волк, и единственное, чего хочу, попробовать на вкус сладкую Леннон.
— Почему ты таращишься на меня?
— Ты уверена, что хочешь, чтобы я ответил? — спрашиваю я, протягивая руку и едва касаясь подушечками пальцев верхней линии ее бедер,
