Наступило время укладываться спать. Я решил съесть отложенную половину галеты и отправиться ко сну.
Приготовления ко сну заключались в том, что я менял положение на шерстяной подстилке и натягивал на себя один-два слоя материи, чтоб не закоченеть ночью.
В продолжение первой недели я мерз по ночам, потому что мы ушли из порта зимой. С тех пор как я нашел материю, я больше не страдал от холода, закутываясь в нее с головой. Однако с некоторого времени ночи становились все теплее. После бури я вовсе перестал покрываться материей: ночью было так же тепло, как днем. Сначала я удивлен был этим, но, подумав, понял, что судно все время идет на юг, так что мы находимся уже в южных широтах и вошли в тропическую зону.
Я мало знал о тропиках. Я слышал, что тропическая зона лежит далеко к югу от Англии и что климат в ней гораздо жарче, чем самое жаркое английское лето. Я слышал, что Перу — южная страна и, чтоб добраться до нее, надо идти на юг.
В потеплении не было ничего удивительного. Судно плыло уже две недели. Предположим, что оно делает около трехсот километров в сутки, или, по-морскому, имеет скорость около шести узлов (а корабли, как я знал, могут идти гораздо скорей), — оно должно было за это время уйти далеко от Англии и вступить в полосу тропического климата.
Я ощупал циферблат часов и убедился в том, что маленькая стрелка стоит на десяти. Наступило время ужинать и ложиться спать.
Сначала я выпил чашку воды. Я не любил есть всухомятку. Затем я протянул руку за половинкой галеты. Я точно знал, где она лежит. На верху толстой балки, проходившей через трюм, я устроил себе уголок, нечто вроде полки, где держал нож, суконную чашку и деревянный календарь. Туда я днем положил оставшийся кусок галеты, и там он должен был лежать. Я так хорошо изучил каждый уголок и каждую щелку своей кабины, что мог в темноте безошибочно определить любое место размером с монету в пять шиллингов, притом без всяких поисков.
Итак, я протянул руку, чтоб достать драгоценный кусочек галеты. Вообразите мое удивление, когда, ощупав место на полке, я обнаружил, что галеты там нет.
Сначала мне показалось, что я ошибся. Может быть, я положил сухарь не на обычное место?
Чашку я держал в руке, наполненную водой. Нож лежал на месте. Рядом лежали палочка с зарубками и остатки шнурков, которые я использовал, когда мерил бочку; но галета исчезла!
Куда я мог ее положить? Я понятия не имел, но тем не менее обыскал все кругом, шарил между складками материи, обследовал карманы куртки и штанов. Я обыскал даже башмаки, которые валялись в углу. Я не оставил ни сантиметра необысканным, но половины галеты не было.
В конце концов, кусок галеты не представлял собой ничего особенно ценного. Но исчезновение его с полки было очень странно, настолько странно, что над этим стоило призадуматься.
Может быть, я съел его?
Предположим, что я это сделал. Может быть, в припадке рассеянности я машинально взял галету, стал ее грызть и всю уничтожил. Но странно, что от этого события не осталось никаких следов: ни воспоминания, ни чувства сытости. Я был так голоден, как будто ничего не ел.
Я отчетливо помнил, что положил ее рядом с ножом и чашкой; она не могла сама сойти с места, а, кроме моей руки, больше ничто не могло к ней прикоснуться. Я не мог случайно задеть ее и сбросить вниз, потому что не делал никаких движений в том направлении. Также не могла она завалиться в щель под бочкой, потому что щель была плотно забита материей (я это сделал, чтобы удобней было лежать).
Одним словом, половинка галеты пропала. Она ушла — то ли в мой собственный пищевод, то ли другим путем. Если я ее проглотил, я мог только пожалеть об этом, потому что не получил от еды никакого удовольствия.
Долго я колебался, взять ли мне другую галету или отправиться спать без ужина. Страх перед будущим заставил меня воздержаться от еды. Я выпил еще холодной воды, положил чашку на полку и устроился на ночь.
Глава XXXVI
ВТОРЖЕНИЕ
Я долго не спал. Лежа, я думал о таинственном исчезновении галеты. Я говорю «таинственном», потому что в глубине души был убежден, что я не съел ее, она исчезла другим путем. Каким — я не мог даже представить, ибо я был совершенно один; я был единственным живым существом в этой части корабля, и больше некому было дотронуться до галеты.
Теперь мне снова вспомнился мой сон. А краб? Может быть, все-таки это был краб? Мне приснилось, что я утонул, но краб мог действительно проползти по мне, и это уже не был сон. Не мог ли он съесть галету?
Я знал, что крабы не едят галет. Но, запертый в корабельном трюме, не имея выхода, кроме голодной смерти, краб мог съесть и галету. Значит, все-таки это мог быть краб?
Невеселые размышления и голодный желудок долго не давали мне заснуть. Наконец я заснул, вернее, задремал, просыпаясь через каждые две-три минуты.
В один из таких промежутков мне показалось, что я слышу необычайный шум. Корабль шел плавно, и я сразу отличил этот новый звук от мягкого плеска волн. Кстати, в последнее время волны плескались настолько тихо, что стук моих часов перекрывал их.
Этот новый звук был похож на глухое царапанье и доносился из угла, в котором валялись мои башмаки.
Что-то скреблось у меня в башмаках!
— Вот и краб! — воскликнул я.
Сон как рукой сняло. Я приподнялся, прислушался и подготовился схватить рукой вора. Я был уверен, что этот краб или кто б он там ни был, скребущийся у меня в башмаках, и есть, во всяком случае, похититель моего ужина.
Царапанье раздалось снова. Да точно, в башмаке ли это?
Я присел и нагнулся вперед с таким расчетом, чтобы схватить башмак одним движением, когда звук повторится.
Я ощупал башмаки. В них и около них не было ничего и никого. Я ощупал весь пол моей каморки, но напрасно.
Все было в порядке.
Я был немного смущен и довольно долго лежал прислушиваясь. Таинственный шум не повторялся. Сон постепенно овладевал мною, и я снова задремал, ежеминутно просыпаясь.
Вдруг скребущий звук раздался снова, и я вскочил. Определенно это в башмаках! Но как только я сделал движение в ту сторону, шум прекратился, как будто я спугнул кого-то. Я обшарил башмаки и опять ничего не обнаружил.
— Эх, как же я сразу не догадался! — пробормотал я. — Это вовсе не краб. Краб не может так быстро бегать. Это самая обыкновенная мышь. Приди это сразу мне в голову — я бы не беспокоился. Если б не сон, я и не подумал бы о крабе.
Тут я снова улегся с твердым намерением спать и не думать больше ни о мышах, ни о звуках.
Не успел я как следует устроиться, как царапанье в углу возобновилось, и я подумал, что эта проклятая мышь может основательно испортить мне башмаки. Я не хотел, чтоб они были съедены мышами, хотя, в сущности, они не были мне нужны.
