Эрик Джемба-Джемба был отличным игроком, но пресса отнеслась к нему негативно: его считали слишком «незвездным». Журналистам всегда нравятся знаменитости, а к менее популярным футболистам они относятся с прохладцей. Верона поначалу любили, а к Клеберсону или Джемба-Джемба отнеслись равнодушно. Давид Белльон был молод, и мы полагали, что сможем помочь ему превратиться в отличного форварда. Он был быстрым как молния и очень обаятельным, к тому же христианином, но при этом очень робким. Однажды в игре за «Сандерленд» против нас он вышел на замену и просто растерзал нашу оборону. Так что когда его контракт с клубом стал истекать, мы решили купить его. Если бы мы тщательно изучили его перед приобретением, то узнали бы, что он не уверен в себе и застенчив. В итоге мы продали его в «Ниццу» за один миллион евро, а его последующий переход в «Бордо» принес нам еще немного денег. Его приобретение я не могу назвать попыткой заложить еще один камень в фундамент новой команды, он просто был неплохим дополнением за хорошую цену.
Переломным моментом во всей этой истории стало приобретение Криштиану Роналду и Руни. Это были звездные игроки, в которых мы как раз нуждались: могущие стать иконой клуба, способные в одиночку вытянуть матч, соответствующие нашим традициям. Другими звездными приобретениями стали для нас Патрис Эвра и Неманья Видич, присоединившиеся к клубу в январе 2006 года. Когда мы стали подумывать о покупке Видича, первое, на что мы обратили внимание, так это на его смелость, на его решительность. Он мог чисто отобрать мяч как в подкате, так и при игре наверху, а нам как раз был нужен такой типично английский центральный защитник. Вида не играл в футбол с момента окончания российского чемпионата в ноябре, и в своей первой игре за нас против «Блэкберна» в феврале 2006 года он чуть было не выплюнул свои легкие. Ему нужна была нормальная предсезонка, вот в чем дело.
На левом фланге обороны, где много лет выступал Денис Ирвин, у нас пробовал закрепиться Габриэль Хайнце, но в итоге мы остановили свой выбор на Патрисе Эвра. В «Монако» он играл по всей бровке и дошел с клубом до финала Лиги чемпионов 2004 года, где монегаски проиграли «Порту».
Найти хорошего защитника – неслыханная удача. Когда я впервые увидел Эвра, он выступал в роли левого крайнего, закрывающего всю бровку от штрафной до штрафной. Но он обладал высокой скоростью и был достаточно молод, чтобы переквалифицироваться в левого защитника в нашей традиционной схеме 4–4–2. Мы знали, что он любит ходить в атаку; он был быстр, обладал отменной техникой и сильным характером, очень сильным. Хайнце был игроком другого склада: безжалостным, способным дать пинка собственной бабушке. По характеру он был безусловным победителем, не терпел поражений и мог сыграть не только на фланге, но и в центре. В обоих случаях, и с Эвра, и с Хайнце, мы получили отличных защитников.
Дебют Эвра, как хорошо помнят все болельщики «Юнайтед», пришелся на манчестерское дерби на «Истлэндс», в котором мы потерпели сокрушительное поражение, а Патрис сыграл неудачно. Вопрос «что я тут делаю?» был написан у него на лице на протяжении всей встречи. Но со временем он обжился в команде и неплохо прибавил. Хайнце же производил впечатление наемного солдата, мне все время казалось, что он постоянно находится в поиске новой команды. Уже через год он захотел уйти из клуба. Мы приехали на матч с «Вильярреалом» в Лиге чемпионов и остановились в одном славном комплексе недалеко от Валенсии. Агент Хайнце пришел ко мне и сказал, что Габриэль хочет покинуть команду.
После этого все и изменилось. На следующий день в матче он порвал переднюю крестообразную связку колена. Мы сделали все от нас зависящее, чтобы как можно лучше организовать его лечение. Ему позволили остаться на реабилитацию в Испании, и он провел там шесть месяцев, после чего вернулся в команду, чтобы провести с ней одну-единственную игру. Мы сделали все что могли, но в конце декабря он снова потребовал перехода: ему хотелось нового контракта, лучших условий. Когда он полностью восстановился после травмы, то пришел со своим агентом к Дэвиду Гиллу, и мы решили, что нам лучше с ним расстаться. Мы были готовы продать его за девять миллионов фунтов, и Габриэль со своим агентом отправился прямиком в «Ливерпуль», который согласился купить его.
Мы ясно дали понять Габриэлю, что «Манчестер Юнайтед» не продает своих игроков в «Ливерпуль», равно как и наоборот. Так уж исторически сложилось. Тогда советники Хайнце попытались перевести вопрос в юридическую плоскость, но на встрече в Лондоне представители Премьер-лиги поддержали нашу позицию.
Пока шло это разбирательство, с нами связался председатель совета директоров клуба «Кристал Пэлас» и рассказал Дэвиду Гиллу, что с ним связывался один из представителей Хайнце и просил купить игрока, чтобы потом продать его в «Ливерпуль». Мы воспользовались этой информацией как одним из доказательств нашей позиции, и в итоге Премьер-лига вынесла решение в нашу пользу. В конечном счете аргентинец был продан в мадридский «Реал». Такие парни, как Хайнце, любят мотаться туда-сюда, часто меняя команду. К примеру, перед тем как перейти в «ПСЖ», у которого мы его и купили, он успел поиграть за два клуба на Пиренеях.
Еще одним приобретением «Манчестера» этого периода был Алан Смит. Мы купили его в мае 2004 за 7 миллионов фунтов. У «Лидса» тогда были большие финансовые проблемы, и до Дэвида Гилла дошли слухи, что Алана можно взять примерно за пять миллионов. Мне всегда нравился этот парень, у него доброе сердце. Я таких называю «игрок настроения». Он мог сыграть на разных позициях: центрфорварда, полузащитника, правого края. Он напоминал мне Марка Хьюза: не самый забивной игрок, но очень полезный для команды. Мы продали потом его в «Ньюкасл» за 6 миллионов фунтов. Алан неплохо выступил за нас, несколько раз выдав просто потрясающие матчи. Перелом ноги, полученный им в 2006 году в игре с «Ливерпулем», – один из самых страшных, что я видел в своей жизни. У меня до сих пор стоит перед глазами эта картина: Алан сидит на медицинском столе на «Энфилде» (надо сказать, ливерпульский доктор действовал просто образцово), а ему пытаются ввести обезболивающее.
Кости его ноги смотрели в разные стороны, и пришедший со мной Бобби Чарльтон вздрогнул от ужаса, а ведь этот человек пережил авиакатастрофу в Мюнхене. Алан, напротив, был невозмутим и сидел абсолютно спокойно, как будто ничего не происходит. А ведь он получил чудовищную травму. Его реакция показала мне, что у некоторых людей болевой порог намного выше, чем у других. Лично меня уколы приводят в ужас, я совершенно не переношу вида шприцев и иголок. Как-то раз воскресным утром в Глазго, когда я еще держал паб, мне пришлось менять кеги с пивом, и в тот самый момент, когда я вытаскивал фитинг из кега, чтобы выпустить воздух, на мое плечо прыгнула крыса. Я откинулся назад, и головка фитинга пронзила мне щеку: до сих пор на ней виднеется отметина. Я проехал две мили до больницы, боясь прикоснуться к головке. Медсестра же легко вытащила ее, и, как только мне сделали укол, я сразу же отключился. Медсестра заметила: «Ну, ничего себе, такой здоровый центрфорвард “Рейнджерс”, и падает вдруг в обморок», а мне было не до шуток, я чуть не умер там. Алан же сидел с одной из самых страшных травм на моей памяти и даже не моргал. В этом был весь Алан – чрезвычайно смелый малый.
