Понятно стремление скрыть подобный объект от хищной агрессии «учеников чародея». Антей и дракон охраняют сады Гесперид; Изида обращает Око Гора в невзрачный камень: отец Медеи стережет на Кавказе, где закован Прометей, золотое руно: Моисей кладет великий запрет на Ковчег — его оберегали левиты, Соломон зарыл в подземелье…
В наше время атомисты не очень-то успешно скрывают формулы, грозящие погубить человечество. А ведь это робкие приближения к познанию.
Когда в двенадцатом веке расцвела, в христианской окраске и форме, легенда о Граале, рыцарство обрело великий идеал и raison d' étre. Мечта о Граале, поиск Грааля. Созерцание Грааля насыщает тело, душу, дух.
Поиск, «страж порога», стража.
Легенда: азиатский принц Периль построил в Галлии великолепный храм по модели Соломонова Храма и поместил там Святую чашу.
Рыцарская стража, собранная для оберегания Грааля, препятствовала честолюбцам, алчным, недостойным вообще.
Этих рыцарей звали «тамплистами».
Тамплисты не отвечают на вопросы о храме, Граале, принципах своего служения, тамплисты не помогают любопытным. Выслушав подобные вопросы, тамплист, сколь бы далеко ни находился, обязан вернуться в окрестность храма.
Начальник тамплистов именовался «королем Грааля».
Волей судеб Запад недостоин иметь на своей территории Грааль. Персеваль (в переводе: «озаренная долина») во главе тамплистов доставляет Святую чашу в страны Востока.
Ориент для нас понятие географическое — более или менее далекие страны рассветного солнца. Для Средневековья это принципиальная красота объекта — говорят еще: перл Востока. Это сакральное рождение Света, алтарь Церкви. Ориент — одно из имен Христа в средневековой традиции. Это «заря» в смысле «пробуждения», это «озарение» вообще.
Еще сейчас в масонских ложах трон венерабля — на Востоке, в компаньонажах — место магистра.
Итак, Персеваль доставил Грааль в страны Востока. Но Грааль, собственно, и есть Ориент.
…Тройной концентр владений тамплиеров окружает Форе-д' Орьян. В междуречье Сены и Об у них монополия «gruerie», то есть право на охрану и эксплуатацию лесных угодий.
Ориент — не есть ли Форе-д' Орьян?
Возвращаемся…
13 ноября 1307 года, во исполнение приказа об аресте, Жан де Вилларсел, прево Труа, взял сорок вооруженных всадников навестить командорство Пейенс. Нашли только нескольких братьев, в том числе Рауля де Жизи — сержанта-прецептора Пейенса и Труа.
Слабо укрепленное командорство, видимо, оценили высоко. Однако прево Труа нашел там столько же, сколько его сослуживцы в других аналогичных местах.
Сокровище? Возможно, там и было сокровище, воспоминание о нем, во всяком случае, осталось.
Самолет заканчивает круг над Форе-д' Орьян: высота стирает прямые линии современных дорог, и куда легче представить чащобу в стародавние времена.
Надо рассмотреть лесотехнические карты — абстрагируясь от шоссе и просек нового времени, станет понятна непроходимость этих мест.
Осенью на разбухшей от воды земле чувствуются опасности дикого леса, умноженные когда-то десятками искусственных водоемов в болотистых бочагах.
На подробной карте «Национальной географической службы» еще видны высохшие ныне пруды.
Почва ужасная, единственный путь для группы или небольшого отряда — по гребням холмов: всякая попытка отклонения обречена заболоченной сетью прудов и ручьев.
Некоторые урочища достижимы только для старожилов, знающих потайные тропки.
Лабиринт, очарованный лес…
Можно что угодно запрятать в этом лесу и никогда не отыскать без «волшебного слова». Поближе к сердцу леса орден Тампля соорудил систему водоемов.
Зачем? Рыбу ловить? Разве мало естественных прудов?
Система искусственных водоемов еще более затрудняет доступ. И еще один резон: тайники.
Лесная почва всего региона — так называемая «гастина», тяжелая глина, под ней — не пропускающий воду известняк.
Между прочим, орденские мастера (не религиозные архитекторы) при выделке подземелий использовали водонепроницаемую смесь разных сортов глины, напоминающую консистенцией современный цемент.
Дно искусственного водоема с его регуляцией воды — что может быть лучше для устройства тайника? Заниматься поисками в таком месте явно небезопасно.
Радиэстезия равно бесполезна из-за плотного слоя воды.
Может быть, командорства или байли скрывали свои ценности в донной земле искусственных водоемов?
Надо, правда, заметить: я насчитал в лесу Форе-д' Орьян пятьдесят пять водоемов, а сколько их там еще…
Если тайники существуют, отыскать их не так просто.
Очарованный лес… Роман Кретьена де Труа: вновь и вновь Персеваль лабиринтально кружит на подступах к замку Грааля.
Действие идет в Галлии, но эта Галлия напоминает лесистый регион Шампани — родные места Кретьена де Труа. И словно в романе — на окраинах Форе-д' Орьян два аббатства — Ларривур и Басс-Фонтен.
Персеваль расспрашивает старого отшельника, затем углубляется в лес: впереди — «гора Скорби». На вершине — «дуб ста светильников», где только самый бесстрашный рыцарь оставит коня…
Замок Грааля о четырех угловых башнях сокрыт от профанического взгляда. Охраняет замок король Рыболов. Разве мудрено найти короля сего среди многочисленных водоемов Форе-д' Орьян?
Замок короля Рыболова. Сказочные замки под водой.
Романы Кретьена де Труа, Гио Провинцала (наверняка имеется в виду Гюйо де Провенс) и Вольфрама фон Эшенбаха — путеводы, итинерары, тропинки…
Постскриптум
Здесь и Там. В стихотворении Уильяма Блейка паломник входит в церковь: в алтаре ползет змея и плюется ядом на Святые дары. Коли дело обстоит так, пойду и лягу в хлеву со свиньями, решает паломник в начале девятнадцатого века. Потусторонние силы открыто глумятся над христианской святыней. Похоже, это конец. Здесь плохо, там совсем плохо. Там.
Античности чужда потусторонность и трансцендентость, античность всегда упрекают в переизбытке чувственной телесности. Откуда ей взяться, потусторонности, если нет понятия смерти? Танатос — потеря памяти при трансформации индивидуальности, ерунда по сравнению с величием и кардинальностью Смерти. Языческая философия не видит разрыва в единой цепи бытия, а потому ничего не понимает в иудео-христианской догматике. Плотин удивляется: христиане презирают конкретную землю и чувственно воспринимаемые вещи, утверждая, что для них уготована какая-то новая земля. «По христианским понятиям, душа любого, даже самого низкого, человека бессмертна, в отличие от звезд, несмотря на их дивную красоту». И полное недоумение: «Как возможно этот мир и его богов отделять от интеллигибельного мира и его богов?» (Эннеады, 2, 9.)
«Красота» — ключевое слово античной культуры, красота ведет к трудно достижимому «благу». Но дорога к пониманию красоты доступна только свободному человеку. Это «аристос», то есть достойный познать «благо». Люди несвободные — instrumentum vocales (инструмент говорящий), и больше ничего, будь они хоть сто раз богаты и родовиты. Отсюда совершенный абсурд христианства, по мнению языческой философии первых веков.
Арето — добродетель, аретология — учение о добродетели. Греческая культура, в отличие от средневековой, не разработала досконально этого учения. Единый полюс нравственного бытия — свобода; правильное воспитание способствует достижению свободы, так как пороки — пьянство, сладострастие, подобострастие, алчность, трусость — оттесняют к периферии зависимости и рабства. «Если какая-либо драгоценность, женщина, ребенок, — писал Архилаос (Спарта, IV век до н. э.), — слишком волнуют и притягивают тебя, отдай это, уйди от этого, если какое-нибудь божество слишком притягивает тебя, уйди в другой храм». И Кратил (Афины, IV век до н. э.): «Если нечто ужасает и отвращает, не спеши с выводами, вспомни: почему и каким образом возникли в тебе ужас и отвращение». Крайняя осторожность в оценках: суждение — «нравится или нет», «мое или не мое», «красиво или нет» — возможно лишь в процессе анамнезиса, в постижении индивидуального логоса.
В этом смысле политеистическая культура совершенно антисоциальна. Заботиться о ближнем — значит связываться с человеком низким, зависимым, неспособным удовлетворить даже самые простые нужды, — а поэтому небезопасно для душевного здоровья. Можно прийти на палестру, дабы стать сильным и ловким, или на собрание философов — послушать умные речи, но просить сочувствия или материальной поддержки постыдно. Это санкционировано волей богов — они «не любят» людей в духе христианского «агапе», молить богов о помощи бесполезно и небезопасно.
Христианская доброта, милосердие, самопожертвование, «не делай другому нежелательного для себя» — нонсенс, добродетели нищих, рабов, трусов, которых, собственно, за людей принимать нельзя. Пассивное ожидание персональной или общественной подачки, тяжкие вздохи касательно жестокости богов и людей, потом объедки, лохмотья, гниение в мусорной куче… — прекрасно, гумус полезен, у тебя есть шанс, возродившись собакой, научиться вилять хвостом и строить глазки мяснику.
