— Это… это просто великолепно, — проговорил он наконец, с трудом подбирая слова. Он был искренне благодарен миссис Палмер за ее гостеприимство. Везде в доме было так чисто, так уютно, словно она каждую минуту ожидала приезда любимых родственников или многочисленных гостей, и Чарли захотелось, чтобы она знала, как он оценил ее усилия. И миссис Палмер, похоже, была очень довольна его похвалой. Ей вообще нравилось, когда в ее доме жили люди, способные по достоинству оценить порядок, который она поддерживала, не жалея ни сил, ни времени, — люди, которые знали толк в красивых вещах и понимали, чем она делится с ними.
Именно поэтому абсолютное большинство пансионеров, которые останавливались у нее, не были людьми случайными. Миссис Палмер никогда не давала объявлений в газету — все, кто когда-либо жил у нее, приезжали с рекомендательными письмами от общих друзей или прежних постояльцев. Что касалось жестяной таблички на калитке, то Глэдис повесила ее только в прошлом году, сама и не понимая — зачем.
Вот уже семь лет она сдавала комнаты гостям, и хотя деньги были для нее самым последним делом, общение было для Глэдис гораздо важнее. Когда в доме полно народа, особенно не поскучаешь, да и сознание того, что наверху кто-то есть, что кто-то вот-вот придет с рыбалки или с прогулки, помогало ей справиться с одиночеством. К сожалению, все это бывало только летом; рождественских праздников Глэдис откровенно боялась, и приезд Чарли был для нее настоящим подарком судьбы.
— Я рада, что вам у меня нравится, мистер Уотерстон, — сказала она Чарли, который разглядывал картины на стенах, и он повернулся к ней со счастливой улыбкой.
— Хотел бы я посмотреть на того, кому здесь не понравится, — ответил он, и Глэдис снова подумала о своем сыне. В глазах ее Чарли заметил легкую тень печали, но, когда она заговорила, в голосе Глэдис звучали лишь легкие, шутливые интонации.
— Представьте себе, я знаю одного такого человека, — промолвила миссис Палмер. — Мой сын терпеть не мог этот захолустный городишко, и мои старые вещи тоже не вызывали в нем ни почтения, ни восторга. Он обожал все самое современное. Впрочем, я его не осуждаю. Он был военным летчиком во Вьетнаме и, когда его срок закончился, не захотел увольняться. Он закончил специальное техническое училище и стал испытывать самые современные истребители… Боже, как он любил летать!
В ее голосе и в ее глазах снова появилось что-то такое, что помешало Чарли спросить, что же случилось с ее сыном. Ему было совершенно очевидно, что для миссис Палмер это очень болезненная тема, однако она крепко держала себя в руках и даже продолжала улыбаться ему. Чего-чего, а мужества и силы ей было не занимать.
— Он и его жена — оба летали. После того как у них родилась дочь, они купили небольшой самолет… — В ее ярко-синих глазах задрожали слезы, и она сняла очки, чтобы вытереть их, но голос ее не дрогнул. — Признаться, эта затея была мне очень не по душе, но я ничего не могла сделать. Они бы просто не стали меня слушать, если бы я попыталась им помешать… Ведь рано или поздно дети становятся взрослыми, и родителям не остается ничего иного, кроме как позволить им поступать так, как они хотят.
Последовала долгая пауза, потом миссис Палмер добавила негромко:
— Они разбились под Дирфилдом четырнадцать лет назад… Все трое. Они летели навестить меня и взяли с собой девочку.
Чарли почувствовал в горле комок и судорожно сглотнул. Не отдавая себе отчета в своих действиях, он протянул руку, чтобы дотронуться до ее плеча. Эта женщина пережила самое страшное — такое, по сравнению с чем даже его горе казалось незначительным. Ее потеря была невосполнимой, даже если у нее были другие дети, в чем Чарли, кстати, почему-то сомневался.
— Мне очень жаль, — прошептал он. Его рука по-прежнему лежала у нее на плече, но ни Чарли, ни миссис Палмер не замечали этого. Их взгляды встретились, и обоим показалось, будто они знают друг друга целую вечность.
— Мне тоже, — сказала миссис Палмер на удивление ровным голосом. — Джимми был удивительным человеком. Ему было тридцать шесть, когда он погиб, а их девочке только пять… Несправедливо, правда?
Она вздохнула и, еще раз промокнув глаза платком, снова надела очки. Потом она подняла голову, и у Чарли буквально перехватило дыхание. В ее взгляде светились такое страдание и мужество, такая открытость и доверие к нему, что ему самому захотелось заплакать. Эта женщина пережила огромное горе, но она не ожесточилась и не замкнулась в себе, снова и снова переживая свою личную беду; она готова была протянуть ему руку помощи, хотя совсем его не знала.
— Горе делает нас мудрее, — заметила миссис Палмер с грустью. — Я поняла это совсем недавно. Прошло целых десять лет, прежде чем я смогла спокойно говорить об этой трагедии. Мой муж… У него было больное сердце. Смерть Джимми явилась для него ударом, от которого он так и не оправился. Он умер три года спустя.
Да, понял Чарли, жизнь обошлась с ней жестоко. Другому человеку хватило бы и половины того, что пережила она. Но, несмотря на это, миссис Палмер не производила впечатления человека сломленного, согнувшегося под ударами судьбы. Скорее наоборот — горе закалило ее характер, укрепило дух, и Чарли невольно спросил себя, случай ли привел его к порогу ее дома или для этого существовали какие-то высшие причины?
— Скажите, у вас есть другие… родственники? — осторожно поинтересовался Чарли. Он хотел спросить о других детях, но в последний момент смутился. Вряд ли, рассудил он, погибшего сына мог ей кто-то заменить.
— Нет. — Миссис Палмер улыбнулась и покачала головой, и Чарли снова подумал о том, что не замечает в ней ни застарелой горечи, ни подавленности. — Я теперь совершенно одна. Вот уже одиннадцать лет… Именно поэтому я и стала сдавать комнаты на лето, иначе мне было бы слишком одиноко.
Но, глядя на нее, Чарли не мог в это поверить. Миссис Палмер казалась ему слишком энергичной, чтобы предаваться унынию и тоске. Вряд ли она была способна добровольно заточить себя в четырех стенах, чтобы бесконечно оплакивать свои потери. На нее это было совсем не похоже.
— И еще этот дом… — добавила она неожиданно. — Это настоящее чудо, Чарли, можете мне поверить. Мне не хотелось, чтобы он пропадал зря. Это очень старый дом, он мне нравится, и я подумала, что не должна пользоваться им одна. Мой сын Джеймс… Джимми и Кэтлин, его жена… Он был им совсем не нужен. Даже если бы они не погибли, они все равно не стали бы жить здесь ни за какие коврижки. Для них он был слишком несовременным, так что мне иногда кажется, что, если бы все повернулось иначе, мне бы, наверное, пришлось в конце концов его продать. А так… Знаете, Чарли, этот дом — единственное, что у меня осталось. Вы меня понимаете?
