— Все в порядке? — повторяет он, толкая дверь дальше. — Лорел?
— Все хорошо, — бормочу я, неохотно отводя взгляд от его торса.
— Тогда почему… — Ты здесь?
Незаконченный вопрос повисает между нами.
— Почему я здесь? — Вес тарелки в моих руках — мягкое напоминание. — О, Господи! Да! Здесь. — Я сую печенье в его сторону. — Надеюсь, тебе нравится шоколадная крошка.
Потому что это все, что я могла себе позволить, сбегав в магазин за продуктами, которых у меня не было, а их было большинство: мука, масло и шоколадная крошка. К счастью, это был простой рецепт — легко сделать за короткое время.
Они еще теплые, только что из духовки.
Ретт смотрит на бумажную тарелку.
— Ты принесла нам печенье?
Нам? Как он и его соседи?
— Нет, я принесла тебе печенье. — Я покусываю нижнюю губу, опасаясь, что он подумает, будто я прилипчивая, но его кривая улыбка лучится теплотой. Меня это тоже согревает. — Тебе можно это есть?
Улыбка становится шире.
— Да, я могу съесть твое печенье.
Я могу съесть твое печенье.
Ищу на его лице следы сексуального подтекста, но ничего не нахожу.
Облом.
— Они для завтрашней поездки на автобусе.
— Ты принесла мне печенье в поездку. — Ретт пристально смотрит на тарелку. На печенье. И на мое лицо. В замешательстве.
«Пожалуйста, не спрашивай меня, почему, — мысленно умоляю я, — потому что сама не знаю ответа». Если бы я сказала, что просто хотела сделать ему что-то приятное, я бы солгала. Печенье — последнее, о чем я думаю, стоя на крыльце.
Мы неловко стоим на пороге его дома, я — на крошечном крыльце, он — в прихожей, придерживая приоткрытую дверь. Ветер усиливается, посылая холодный ветерок по ступенькам.
Он поднимает волосы с моих плеч и посылает мурашки по моему позвоночнику.
— Хочешь зайти на минутку?
«Ну, а простые белые девушки пьют тыквенное латте?» Да, я хочу войти! Я не применяю свой школьный присказки, чтобы не афишировать свой восторг или отчаяние. Это может испугать его.
— Конечно.
Все еще держа в руках тарелку с выпечкой, я вхожу в дом, когда Ретт распахивает дверь, предлагая войти. Намеренно касаюсь его твердого, атлетического тела, как кошка, — ничего не могу поделать! Он почти не оставил мне места, чтобы войти; очевидно, я должна была прикоснуться к нему.
Одарив его своей самой невинной улыбкой, я вхожу в гостиную, оглядывая периметр. Коричневый диван. Коричневое кресло. Коричневый журнальный столик. Гигантский телевизор. Шнуры повсюду.
Типичная холостяцкая берлога.
Слишком тихо и слишком темно.
— Твои соседи дома?
Ретт закрывает за нами дверь.
— Нет. Они оба в манеже. Рекс — менеджер команды, поэтому он должен убедиться, что все будет доставлено в автобус. Он, наверное, считает оборудование. Эрик с тренером проверяют его лодыжку.
— Хочешь, я поставлю печенье на прилавок?
— Конечно. Подожди, нет. Может, мне лучше положить его в пакет и засунуть в сумку, чтобы ребята не съели все.
Я самодовольно распрямляю плечи, становясь немного выше — он не хочет делиться моим печеньем.
— Хорошая идея.
Открыв четыре ящика на кухне, Ретт находит пластиковый пакет, и мы кладем печенье внутрь, по два за раз, он крадет одно, прежде чем я закрываю пакет. Кладет его в рот, кусает, его ровные белые зубы раскусывают его.
Жуют.
Сухожилия на шее работают, и я смотрю, как он сглатывает, глаза так и тянутся к его горлу.
— Теперь я хочу молока. — Его губы дразнят.
— Хочешь, я принесу тебе стакан?
— Нет, у меня есть вода. — Он берет стакан со стола, запивая шоколадное печенье несколькими глотками. — Это было потрясающе. Спасибо.
Его бедро ударяется о стойку, глаза бросают настороженный взгляд через мое плечо, в окно позади меня.
— Проклятье.
— Что?
— Мои соседи уже вернулись. — Он делает паузу, тишина почти оглушает. В тускло освещенную кухню проникает свет фар, отбрасывая тени на стены. — Э-э, хочешь пойти ко мне в комнату?
Не совсем — я вроде как хочу встретиться с этими засранцами лично, но, зная, что он не хочет этого, киваю головой.
— Конечно. Мы можем это сделать.
Он хватает печенье со стола, и мы идем по темному коридору в спальню. За второй дверью справа его комната; выкрашенная в бежевый цвет, она намного опрятнее, чем я ожидала, и чистая, особенно учитывая, что это был случайный визит. Кровать не застелена, но и покрывала не разбросаны повсюду. По крайней мере, по сравнению с тем, к чему я привыкла.
Стол в углу. Комод у дальней стены. Двуспальная кровать. Синее постельное белье.
Подушки в зеленую клетку.
Интересно.
— Где все твои трофеи? — Я имею в виду, разве парни не вешают такие вещи для хвастовства? Мои бывшие парни всегда так делали. — Полагаю, у тебя их целая куча, верно?
— В подвале у моих родителей.
Должно быть, он не хотел тащить их из Луизианы в Айову.
— У тебя их много?
Ретт босиком шаркает к шкафу и закрывает дверь. Я смотрю, как напрягаются мышцы его спины, когда он пожимает плечами, отвернувшись от меня.
— Пожалуй.
— Значит, ты просто хорош? Они завербовали тебя по доброте душевной?
Это заставляет его усмехнуться.
— Я стараюсь не выглядеть самодовольным засранцем.
Из гостиной доносится звук открывающейся и закрывающейся входной двери. Два громких голоса перебрасываются шутками из кухни, дверцы шкафов распахиваются, как будто их обыскивают.
Кем бы ни были его соседи по комнате, они шумные.
Не обращая внимания на то, что они роются в шкафах в поисках еды, я подхожу к столу Ретта, верчу в руках его ручки, ковыряю одну из них своим зеленым ногтем.
В отличие от моего ноутбука, у парня нет отличительных знаков и наклеек. В отличие от моих тетрадей, его — простые, без каракулей на картонных обложках.
Я оглядываюсь на него через плечо.
Он хочет засунуть руки в карманы и, обнаружив, что на его темно-синих брюках их нет, проводит обеими руками по волосам, выдыхая воздух.
— Что случилось? — спрашиваю я.
— Ничего.
Ладно, Ретт, понимаю, ты не знаешь, как сказать мне, что тебе кажется странным, что я в твоей комнате. Что тебе неудобно, и ты не знаешь, как себя вести. Что делать с собой или c руками?
Я поняла.
Это мило.
Он другой, без сомнения.
Я подхожу к кровати, сажусь на пол возле нее. Откинув голову на матрас и одарив его дружелюбной улыбкой, я пробегаю ладонями по ногам, вниз по черным леггинсам, дергая ткань.
Ретт сдерживает улыбку, неторопливо подходит ко мне, присаживается на корточки и присоединяется ко мне на полу.
Мы оба смотрим на шкаф.
— Ты когда-нибудь нервничаешь перед матчем? Или встречей? Я до сих пор не помню, как вы их называете, — я смеюсь.
— Все это встреча. Часть, где я борюсь с противником — это матч. И нет, я не нервничаю. Обычно нет.
— Потому что ты в этом хорош?
— Может быть, или потому, что я так долго этим занимаюсь, это моя вторая натура. Мое тело на автопилоте, понимаешь?
Я знаю.
— Так было с волейболом. Мои родители отдали меня, когда мне было восемь, и у меня никогда не было перерыва. — Делаю паузу. — Я больше не могла это делать. Но восхищаюсь тем, как ты держишься. Я знаю, это тяжело.
— Иногда.
Ретт не может обмануть меня; я знаю, что такое жизнь спортсмена, и его спорт гораздо более интенсивный и изнурительный, чем волейбол.
— Твоя семья посещает встречи?
— Они приходили на все домашние соревнования.
— Но не с тех пор, как ты приехал в Айову?
— Нет. Слишком далеко.
— Ты ездишь домой?
— Нет. Это долгая поездка, я не хочу ехать один.
Он складывает пальцы на коленях, и я изучаю его руки, изучаю линии вен и изгиб пальцев, его большие, мужские руки.
Держу пари, они грубые.
Держу пари, они способные.
Держу пари…
Я вздыхаю.
Его комната пахнет хорошо, и он пахнет великолепно, Ретт сидит менее чем в дюйме от меня. Его бедро касается моего. Очевидно, это не нарочно — мы ведь говорим о Ретте.
