Я стояла на кирпичном наличнике стрельчатого окна, смотрела на пожар и на ладно работающих людей и чуть было не подумала, что они смогут справиться со стихией и спасут имущество колесника. Но потом поняла, что дом обречен: воду парижане лили не на него, а на соседние строения, ближайшие стены их рушат и разносят в стороны, чтобы огонь не перекинулся на соседние дома. Отсутствие ветра облегчало работу, никто даже не смотрел в сторону хозяина пылающих стен и уничтожаемого внутри них добра. А я посмотрела…
Лицо колесника было спокойным, а глаза радостно блестели. Он стоял достаточно близко, то есть в моей стороне от пожара, но чуть сбоку, глядя не на пожар, а на почему-то улыбающуюся жену. Слуг рядом не было. Потом они перебросились парой реплик. Голосов за шумом слышно не было, но я, наученная отцом в давние еще времена читать по движению губ, поняла, что она сказала по-немецки:
– Герцогиня будет довольна, дорогой.
А он ответил:
– И у нас руки чистые.
– Она заплатит? – спросила тогда женщина.
– С лихвой, – ответил колесник. – Не из своего же кармана – из кардинальского. Или еще там из чьего-то. Я не знаю, кому она еще служит.
– Ты смотри, язык за зубами держи, – сказала она. – Сжечь правнучку Софии Аламанти как ведьму может лишь церковь. А мы с тобой – бедные ганноверские католики, беглецы и чужаки здесь.
И оба замолчали.
Вот пусть мне теперь скажут, что подслушивать чужие разговоры грешно. Да ни одна женщина с этим не согласится. А уж тем более София Аламанти. Эти двое в продолжении минуты, вместившей весь этот разговор, сообщили мне столько, что не надо мне стало искать людей для сбора сведений о мадам де Шеврез, названной колесничихой герцогиней, ни к чему стало подтверждать мою догадку о том, что недавняя моя собеседница является тайным шпионом и провокатором кардинала Ришелье. А главное, я узнала, что меня мои чернорясые враги выследили в Париже с помощью герцога Ришелье и госпожи де Шеврез, что все силы Франции были брошены на поимку либо уничтожение Софии Аламанти. А это значит, что никому дела нет до моей Анжелики. А то, что я заживо сгорела в этом пылающем до неба костре, делает меня неуязвимой для служителей черной мессы, а мои сокровища и богатства, за которыми охотятся они и верные солдаты святой римской церкви Ордена Иисуса, уплыли из их рук.
Что ж… любимая моя предательница Юлия умерла, но смертью своей искупила свой грех. Завтра раскопают в груде пепла и горячих еще угольев обгорелый женский труп и решат, что это все, что осталось от меня. И у Софии Аламанти останется только один настоящий враг – тот, который караулит меня во сне, его Повелитель. Но теперь, без Мшаваматши он мне не страшен. По крайней мере, я надеюсь на это…
Глава двенадцатая
София встречает Порто
1Наклонив голову и прикрывая лицо сдвинутым вперед капором, держа руки в карманах, я быстрым шагом двигалась в сторону монастыря Дешо – места, самим Богом предназначенного для нарушения королевского эдикта о запрете дуэлей, для обустройства там ночлежек для нищих и разбойного сброда, для насилий и грабежей случайных прохожих, совершающихся здесь столь часто, что борются парижские власти со здешней преступностью лишь отправкой сюда телеги, запряженной привыкшим к запаху крови мулом, и с сидящими на козлах двумя могильщиками, которые по утрам подбирали со здешних улочек и переулков набравшиеся за ночь трупы и увозили в овраги за город. Там мертвецов держали одни сутки в тени зарослей орешника, показывали плачущим родственникам потерявшихся, отдавали тех, кого те узнавали, за пару су, а прочих к ночи закапывали в том же овраге. Либо кто-нибудь из ученых лекарей выкупал людское стервоза су для своих опытов да изучения анатомии – занятия во все времена модного. Ходили порой слухи, что лекари те балуются человечиной, некоторых за это убивали, но потом все возвращалось на круги своя: прохожих убивали – тела их не опознавали – лекари трупы выкупали, резали, изучали, писали непонятные народу трактаты – и разочарованный в отсутствии Царствия небесного на земле народ казнил лекарей, хоронил, чтобы спустя год возвести им памятники.
Так было в этих местах и при Меровингах, и во времена моего возлюбленного короля Анри Наваррского, ничего не должно было измениться и в царствование его придурка-сына Луи Тринадцатого. Это было как раз то место в Париже, где любой желающий потеряться как в стогу сена мог скрыться так, что спустя полгода и сам уже не мог найти себя.
Я собиралась стать проституткой в одном из тамошних кабаков. Не такой, что ловит клиентов у столов и на улице, заглядывает в глаза каждому мужчине с просящей улыбкой и подтянутым к позвоночнику от голода животом, а той, что живет в отдельном номере, принимает мужчин по своему желанию, постоянных, денежных, солидных, учит их понимать не только вкус любви, но и ценить внимание к себе, воспринимать тело женское как награду за нежность и щедрость. Ибо все эти лавочники, владельцы мануфактур, верфей, кораблей, контор по пассажирским и грузовым перевозкам, ювелиры, рантье и прочие французские буржуа настоящей любви в своей жизни никогда не знавали, а к годам к пятидесяти, обзаведясь мошной, оказывались с мочеисточниками вместо плугов, фаллосы их висели и вызывали лишь струи слюны из пастей при виде красивых попочек, стройных ножек и тоненьких талий, округлых бедер, очаровательных ротиков и литых грудок. От страха ли, от обжорства ли, от хворей, но все эти внешне остающиеся существами в штанах уроды мужчинами быть переставали. А я могла восстановить их былую силу, укрепить их уверенность в себе, вернуть в объятия предавшимся блуду драгоценным женушкам. Поэтому и решила стать на время проституткой, скрыться таким образом от своих преследователей, заставить их искать меня в Париже, отвести внимание черномессников от земель и замка маркиза Сен-Си, где осталась моя ненаглядная Анжелика. Не из-за денег же… Как раз о том, как мне организовать это дело, какой кабак выбрать для постоянного пребывания, я и размышляла, когда оказалась неподалеку от монастыря камер-литок Дешо, где в давние времена король мой разлюбезный Анри Наваррский любил прогуливаться по ночам, теша свою смелость, переодевшись в плащ оборванца на манер арабского Гарун аль Рашида из впервые переведенных тогда на французский язык персидских сказок. Здесь его однажды изнасиловали три бродяги, о чем он не любил вспоминать, ибо сколько не искали потом шпионы королевские и личная королевская гвардия тех наглецов, а обнаружить их не сумели. Анри сам всматривался в лица арестованных по подозрению, мял их фаллосы в кулаке, пытаясь таким образом определить святотатцев, но так и не узнал надругателей над королевским достоинством и задом. Повесили десятка три народу, а королю сказали, что были среди них двое из тех, что искал он. Но Анри не поверил. Велел было стереть в порошок все вокруг монастыря, но я отговорила от подобного безрассудства. Разбежится всякая мразь по Парижу, ищи ее, а так – вот они, достаточно иметь пару десятков шпионов в этом районе – и будет полный контроль над всеми бандами столицы. А главное, сказала я ему, можно направлять их действия таким образом, что внешне будет выглядеть, что они делают преступления против народа, а король одного-десять ловит, казнит – тотчас народ за это превозносит короля. Ловкие дела проделывали мы с Анри возле этого монастыря. Оттого и любил народ его, никто не шипел за королевской спиной, как при нынешнем Луи, слов поносных о венценосном монархе не произносил.
