– Ого! – сказал я, – Сколько честолюбия! По чему же вы живете? Или, может быть, вы гений?
– А почему вы смеетесь? Вы же ничего не знаете обо мне. Вдруг я сделала открытие, о котором человечество и думать никогда не думало?
– Какое же это открытие? – заинтересовался я.
– Пока тайна.
– Ну, пожалуйста, скажите. Я никому ни слова. Лиля заколебалась:
– Поклянитесь.
– Клянусь.
– Нет, не так. Смотрите мне в глаза и повторяй те: «Клянусь, если я скажу лишь слово…»
Я повернулся и уставился в ее черные глаза, которые вдруг стали серьезными и страшно глубокими.
– Клянусь, если я скажу хоть слово…
– …пусть тогда мой самолет разобьется, а тело мое не опознает даже мать.
Я покорно повторил за ней клятву. Мой самолет никогда не разобьется.
– Ну вот. Вы первый человек, который это узнает. Мы живем на электроне.
– Где? – поразился я.
– На электроне. А солнце – проток.
Я невольно рассмеялся. Лиля спокойно взяла яблоко и откусила его.
– Смейтесь, смейтесь. На вашем месте каждый поступил бы так же.
– Но как вы пришли к такому выводу? – спросил я, вволю насмеявшись, благо на это мне было дано разрешение.
– Это уже частности. Не исключена возможность, что наша солнечная система – это атом, который входит в состав пепельницы, стоящей на столе какого-нибудь великана. А этот великан сидит в мягком кресле, читает газету, тычет окурки в пепельницу и даже не подозревает, что в ней копошатся миллиарды солнц и планет, на одной из которых находимся мы с вами. И мы никогда не увидим ни этого великана, ни даже его пепельницы – потому что человеческий глаз не замечает ни маленького, ни большого. Впрочем, «большое» и «маленькое» – понятия относительные, которые осознаются только в сравнении. Так же точно, может быть, есть жизнь и на нейтронах, которые мы разгоняем. А почему и не допустить такой возможности? Вы уверены, что все мыслящие существа должны иметь рост полтора метра и температуру тридцать семь градусов? Вы уверены, что микробы не мыслят?
– После беседы с вами – нет.
– Не нужно иронизировать. Я этого не люблю.
– Я и не думал. Этого открытия хватит и на десяток гениев.
– Опять? Идемте домой.
На лестнице был переполох: трое дружинников с торжеством тащили упирающегося шкета в папахе на улицу. Физиономия была у него черная, как у негра. Он пытался прорваться в рай через котельную.
Лиля жила далеко, и я возвращался последним трамваем. Всю дорогу, я смотрел в окно невидящими глазами и улыбался. Таких девушек мне еще не приходилось встречать. Открыть жизнь на электроне! Смешно… И руки цепкие, как у гимнастки. В темном подъезде я все-таки поцеловал ее. Получилось быстро и грубо, так как я думал, что Лиля будет сопротивляться. Но она только сказала:
– Ничего приятного не нахожу. Пошло.
– Но гении тоже целовались, – возразил я.
– К сожалению.
За окном гнулись деревья из синих искр. Кондукторша в ватнике и плаще, похожая на кочан капусты, подозрительно смотрела на меня, очевидно принимая за пьяного. А мне хотелось сделать ей что-нибудь приятное, доброе. Купить билет, что ли?
* * *
– Значит, глаза голубые, как пламя денатурата?
– Да.
– И лицо, как у «Неизвестной» Крамского?
– Да.
– Гм… – Кобзиков задумался. – А социальное положение ее ты выяснил?
– Нет.
– Без социального положения не могу,
– У нее была дорогая шубка и платок рублей за пятьдесят.
– Многие имеют одну мать уборщицу, а носят дорогие шубки.
– Живет в новом доме. На дверях табличка.
– Многие живут в новых домах и имеют таблички. Нет, Рыков, денег я тебе дать не могу. Что скажет ревизионная комиссия? Выясни социальное положение, тогда будем, смотреть.
– Как же я стану выяснять социальное положение, если у меня нет ни копейки? Ведь ее в кино надо водить.
– Разумеется.
– Мороженое, пирожные там всякие. Пушкин будет платить?
– Мумия! Хоть бы фамилию на табличке запомнил! На семинарах мух, что ли, ловишь? Чему учит устав ОГГ? Устав ОГГ учит, что социальное положение надо выяснить в первый же вечер. Только тогда я имею право подписать заявление на аванс. Понял?
– Фамилию-то я запомнил. Семенова. Но Семеновых тысячи…
– Давай посмотрим, – Вацлав достал специальный экземпляр телефонного справочника, где у него против домашних телефонов были записаны должность, место работы, семейное положение абонента. – Если он большой начальник, то телефон непременно есть. С… С… Сепельников… Семочкин… Семенов. Инициалы его как?
– Кажется, И. В.
– Как? Как? – Кобзиков изменился в лице.
– И. В. Теперь я вспомнил точно.
– А дочь как. зовут?
– Лиля.
– Так слушай же, – сказал дрожащим голосом Вацлав. – Семенов Иван Васильевич, 1915 года рождения, имеет сына Игоря 1936 года рождения и дочь Лилю 1945 года рождения. Работает директорам атомной электростанции. Понял?
– Понял.
– Чудесно! Колоссально! Грандиозно! Мумиозно! Фараозно! – забегал по комнате Вацлав.
Я быстренько взял чистый листок и написал:
Председателю правления ОГГ В. Т. КОБЗИКОВУ
от инструктора отдела
парикмахерских и фотохудожественных работ
Г. Я. РЫКОВА ЗаявлениеПрошу выделить мне на ухаживание за дочерью директора атомной электростанции Л. И. Семеновой двадцать рублей
Вацлав выхватил листок у меня из рук:
– Какой инструктор? Какой, к черту, инструктор? Ты теперь заведующий отделом атомных электростанций! Понял?
Царица Тамара
Только к началу декабря установилась настоящая зима. Холодные ветры с севера нанесли много снега, и он залег белыми медведями в парках и дворах, искрясь голубоватыми шкурами на солнце. Стояли ясные дни. Студенты форсили на улицах без шапок. Краснощекие ядреные девки вывозили снег за город. Тротуары стали полосатыми от следов деревянных лопат. Днем с крыш капало, а ночью между домами, как голодная собака, рыскала поземка и лизала тротуары шершавым языком.
Несмотря на суровые климатические условия, число грибов продолжало расти. Иван Иванович Березкин со своим громоздким бюрократическим аппаратом оказался абсолютно безвредным для ОГГ человеком.
На третий же день знакомства (я все же выполнил задание Кобзикова) Манке удалось сфотографировать График движения комиссий по укомплектованию колхозов и совхозов кадрами молодых специалистов из числа выпускников вузов, не поехавших по назначению в сельскохозяйственные районы.
Надо отдать должное Березкину: комиссии строго придерживались графика. И это было нам на руку. В определенный день и час в определенном учреждении грибы срочно выезжали в командировки или просто на время исчезали.
Березкин ходил совсем убитый. Два месяца титанической работы – и ни одного сорванного гриба. Встречая меня, он бормотал невнятно:
– Комиссий мало, Пряхин… не успеваем… Иногда, наоборот, Иван Иванович бывал весьма возбужден.
– Дела идут! – кричал он еще издали. – Пришла гениальная идея! Создаем Координациональный Совет!
Манка, всегдашняя хохотушка, со слезами на глазах жаловалась Кобзикову:
– Не могу больше! Брошу. Тяжело. Свидания на заседаниях. До часу ночи торчу!
– И не поцеловались ни разу? – хмурился председатель ОГГ.
– Не…
– А ты сама целуй, не жди!
– Девушке первой нельзя.
– Предрассудки! Помню, когда я еще студентом был, пошел к одной содрать схему свиных кишок. Ничего такого и в мыслях не было. Доверился ей, как дурак, никаких мер предосторожности не принял, а она как поцелует!
– Боюсь я…
– Поможем! Рыков, разработай план операции! Это твоя недоработка. Девку до сих пор не поцеловали.
Мне тяжело досталась операция «Поцелуй». Три дня я уговаривал Березкина выехать за город (потренироваться, полазать по обрывам перед «морально-оздоровительным» мероприятием). Наконец Березкин согласился скрепя сердце. Манка надела свое лучшее платье, надушилась самыми дорогими духами. Председатель ОГГ лично провел с ней инструктаж. В этот; день была безоблачная погода, и все предвещало успех. С нетерпением мы ждали Манку. Она пришла вечером, вся в слезах.
– Поцеловались? – строго спросил Вацлав Кобзиков.
– Не…
– Почему?
– Зашли мы на ферму молочка попить. А он как увидел коров, как увидел…
– Струсил, что ли?
– Доить их стал. До самого вечера доил. Плачет и доит. Доит и плачет. И я реву. Жалко мне Ванечку стало. Несчастный он в жизни. Все его ругают. Рас сказывал, скоро на бюро обсуждать будут. За нас. Что ни одного не поймал. А он такой хороший, такой хороший! Коров любит… И худенький, все заседает, все заседает… Снять его могут… Жалко! Может…
– Что?! Да я!.. Да я тебе… – задохнулся председатель ОГГ.
