Велико было удивление воинов племени Черных Змей, когда в один вечер в их селение приехала донна Мария верхом, в сопровождении только двоих слуг, и прямо направилась к жилищу токи. Когда молодой вождь увидал ее, лицо его, обыкновенно мрачное, просияло.
– Лесная роза! – вскричал он с радостью. – Сестра моя, стало быть, еще помнит о бедном индейце?
– Я приехала посетить моего брата, – сказала донна Мария, подставив Антинагюэлю свой лоб, который тот поцеловал, – сердце мое печально, горесть пожирает меня, я вспомнила о моем брате.
Вождь бросил на молодую женщину взгляд, исполненный беспокойства и огорчения.
– Да, – продолжала она, – когда страдаешь, тогда вспомнишь о своих друзьях.
– Сестра моя хорошо сделала, что подумала обо мне... что могу я сделать для нее?
– Брат мой может оказать мне большую услугу.
– Жизнь моя принадлежит моей сестре; она знает, что может располагать ею.
– Благодарю! Я была уверена, что могу положиться на моего брата.
– Везде и всегда.
Почтительно поклонившись донне Марии, Антинагюэль повел ее в свой дом, где мать все приготовила, чтобы достойно принять ту, которую она столько лет любила как дочь.
ГЛАВА XIX
Два старых друга, умеющие понимать один другого
Антинагюэль – Тигр-Солнце – был мужчина лет тридцати пяти, высокого роста и величественного вида; все в его наружности показывало человека, привыкшего повелевать. Слава его как воина была огромна, и подчиненные питали к нему какое-то суеверное уважение. Таков был человек, к которому приехала в гости донна Мария.
Стол был накрыт. Мы употребляем это выражение потому, что вожди ароканские знают как нельзя лучше европейские обычаи; почти у каждого из них есть блюда, тарелки, ложки, вилки из массивного серебра, которые, сказать правду, употребляются ими только в важных случаях, когда они хотят показать свое богатство; в своем же кругу они доводят воздержанность до крайней степени и у себя дома едят попросту руками.
Донна Мария села за стол и сделала знак Антинагюэлю, который стоял возле нее, сесть напротив. Обед был безмолвен; оба собеседника наблюдали друг за другом.
Для индейского вождя было очевидно, что сестра его, – как он называл донну Марию, – несколько лет вовсе не вспоминавшая о нем, приехала к нему в селение по какой-нибудь важной причине; но он не понимал, какая причина могла принудить женщину, привыкшую к роскоши, предпринять продолжительное и опасное путешествие, чтобы беседовать с индейцем в жалком селении посреди пустыни.
Со своей стороны молодая женщина находилась в сильном беспокойстве: она старалась угадать, сохранила ли еще, несмотря на редкие встречи с Антинагюэлем, ту неограниченную власть, которую прежде имела над этой дикой натурой, которую цивилизация только смягчила, но не укротила; она боялась, чтобы продолжительная разлука не сказалась губительно на их дружбе.
Когда окончился обед, слуга принес матэ[2], этот душистый настой парагвайской травы, которая заменяет чилийцам чай и которую они пьют с таким наслаждением. Две серебряные чашки на филигранном подносе были поданы Марии и вождю; они зажгли маисовые сигары и принялись курить, всасывая трубочкой душистый напиток.
После нескольких минут молчания, которое начинало становиться затруднительным для обоих собеседников, донна Мария, видя, что Антинагюэль занял выжидательную позицию, наконец начала с улыбкой:
– Брат мой вероятно удивился моему внезапному приезду.
– Да, действительно, – отвечал индеец, – Лесная Роза приехала к нам неожиданно, но она всегда у нас дорогая гостья.
И он поклонился.
– Я вижу, – заметила донна Мария, – что брат мой любезен по-прежнему.
– Нет, я люблю мою сестру и рад ее видеть тем более, что так долго был лишен ее присутствия... вот и все.
– Я знаю ваше отношение ко мне; мы вместе провели наше детство; но это было уже давно; вы теперь один из великих вождей, один из самых знаменитых воинов вашей нации, а я по-прежнему осталась бедной женщиной.
– Лесная Роза моя сестра; ее малейшие желания всегда будут священны для меня.
– Благодарю, но оставим этот разговор и поговорим лучше о наших первых летах, так скоро прошедших, увы!
– Вчера не существует более, – сказал вождь.
– Это правда, – отвечала донна Мария со вздохом, – зачем говорить о том времени, которое уже не возвратится?
– Сестра моя возвращается в Чили?
– Нет, я выехала из Сантьяго и намерена несколько времени прожить в Вальдивии; я оставила моих друзей продолжать путь, а сама свернула с пути, чтобы навестить моего брата.
– Да, я знаю, что тот, кого бледнолицые называют генералом Бустаменте, едва излечившись от ужасной раны, отправился в путь месяц тому назад и теперь осматривает провинцию Вальдивию. Я сам намерен скоро побывать в этом городе.
– Там теперь много бледнолицых с юга.
– Между ними нет ли кого-нибудь известного мне?
– Не думаю; впрочем, да! Есть один – дон Тадео, мой муж.
Антинагюэль с удивлением поднял голову.
– Я думал, что он расстрелян? – сказал он.
– Он действительно был расстрелян.
– Каким же это образом он еще жив?
– Он чудом избежал смерти, хотя был опасно ранен.
Донна Мария старалась прочесть на бесстрастном лице индейца, какое впечатление произвело на него это известие.
– Пусть сестра моя слушает, – сказал он через минуту, – дон Тадео еще враг ей, не так ли?
– Более чем прежде.
– Хорошо.
– Мало того, что муж мой низким образом бросил меня и отнял у меня мое дитя, это невинное существо, которое служило мне единственным утешением и помогало мне переносить горести, которые он причинял мне, злодей нанес мне величайшее оскорбление, заведя публично связь с другой женщиной, которую повсюду таскает с собою... она и теперь с ним в Вальдивии.
– А! – сказал вождь с некоторым равнодушием.
Привыкнув к ароканским нравам, позволявшим каждому мужчине иметь столько жен, сколько он может прокормить, Антинагюэль находил поступок дона Тадео весьма естественным. Это не укрылось от донны Марии, и ироническая улыбка сжала ее губы. Она продолжала небрежным тоном, но пристально смотря на индейца:
– Кажется, эту женщину зовут донной Розарио де Мендоз... говорят, что это очаровательное создание...
Это имя, произнесенное донной Марией по-видимому совершенно равнодушно, произвело на Антинагюэля действие громового удара; он вскочил и с пылающим лицом, со сверкающими глазами вскричал:
– Розарио де Мендоз, говорите вы, сестра моя?
– Боже мой, я ее не знаю, – отвечала донна Мария, – я слышала только ее имя; кажется, что действительно так зовут эту женщину... но, – прибавила она, – какое участие принимает в ней брат мой?..
