В приморском краю заключаются страны: Ароко, Туканель, Илликура, Бароя и Нагтолтен; в плоском – Пурен, Анкот, Магеквай, Максиквина и Репокура; в крае под Андами – Хакайко, Марбен, Колгоя, Кехерегвай и Кванагвай. Наконец край в Андах заключает все Кордильерские долины, в которых живут пуэльчесы, воинственные горцы, прежде составлявшие племя, союзное с ароканами, но теперь управляемое собственными законами.
Главные вожди ароканов – токи, апоульмены и ульмены. В каждой области есть четыре токи; под их начальством находятся апоульмены, а затем следуют ульмены. Титулы эти наследуются и переходят по мужской линии от отца к сыну. Мозотоны, то есть вассалы, свободны; только в военное время они обязаны явиться по первому призыву вождя; впрочем, в этой стране – и это составляет ее силу – все мужчины, которые в состоянии носить оружие, воины.
Читатель легко поймет что значат в Арокании вожди, если мы скажем, что народ считает их первыми лицами страны. Впрочем, когда случалось, что некоторые токи хотели распространить свою власть, народ всегда умел удержать их в границах, предписанных древними обычаями.
Общество, нравы которого так просты, которое управляется мудрыми законами, непобедимо: испанцы испытали это несколько раз. Несколько раз пытаясь завоевать этот маленький уголок земли, они наконец сознались в бесполезности своих усилий и безмолвно признали себя побежденными, отказавшись навсегда от намерения завоевать ароканов, с которыми, по необходимости, заключили союз и теперь спокойно проезжают через их земли в Сантьяго или Вальдивию.
Карампанья, что на ароканском наречии значит Убежище львов, очаровательный источник, полуводопад, полурека, спускающийя с неприступной вершины Андов и прихотливыми изворотами теряющиия в море, в двух милях к северу от Ароко. Ничто не может быть прекраснее берегов Убежища львов, покрытых лесом, яблонями, обремененными плодами, и богатыми пастбищами, где пасутся на свободе животные всякого рода. Наконец высокие горы, покрытые зеленью, у подножий которых построены хижины с выбеленными стенами, ярко блистающими на солнце, очень оживляют этот очаровательный пейзаж.
В одно прекрасное утро, в июле, прозванном индейцами аэнантой – месяцем солнца, два всадника, сопровождаемые великолепной нью-фаундлендской собакой, черной с белым, ехали рысью по берегу реки по тропинке, едва проложенной между высокой травой. Эти люди, в чилийских костюмах, вдруг явившиеся посреди дикой природы, описанной нами, составляли своей наружностью и одеждой контраст со всем их окружающим, контраст, которого они, вероятно, не подозревали, потому что ехали так же беззаботно по этой варварской стране, усеянной опасностями и бесчисленными засадами, как будто бы проезжали по дороге из Парижа в Сен-Клу.
Эти два человека, которых, без сомнения, читатель уже узнал, были граф Луи де Пребуа-Крансэ и Валентин Гиллуа, его молочный брат. Они постепенно проехали Молэ, Талку, Кончепчьйон. Почти целых два месяца они были в дороге, в тот день 14 июля 1837 года в одиннадцать часов утра мы встречаем их в Арокании, путешествующих философически, с их собакой Цезарем, по берегу Убежища львов.
Молодые люди провели ночь в брошенном замке, который попался им на пути, и на восходе солнца снова пустились в путь. Поэтому они начали чувствовать аппетит. Осмотрев то место, где они находились, они приметили группу яблонь, пересекавших жгучие солнечные лучи и представлявших им приличное убежище, в котором они могли отдохнуть и пообедать.
Они соскочили с седел и сели под яблоней, пустив лошадей щипать молодые ветви. Валентин палкой сбил несколько яблок, развязал большие холстинные карманы, которые привязывают за седлами, и вынул из них сухари, кусок соленого сала и козий сыр. Потом молодые люди начали весело есть, братски разделяя свою провизию с Цезарем, с важностью сидевшим перед ними и следовавшим глазами за каждым куском, который они подносили ко рту.
– Приятно отдохнуть, – сказал Валентин, – когда с четырех часов утра скачешь верхом!
– Я немножко устал, – заметил Луи.
– Мой бедный друг, ты не привык так, как например я, к продолжительным поездкам; дурак я, что не подумал об этом.
– Ба! – отвечал Луи. – Уверяю тебя, что я начинаю свыкаться с нашей жизнью... Притом, – прибавил он со вздохом, – физическая усталость заставляет меня забывать...
– Справедливо, – перебил Валентин, – я рад слышать от тебя это... я вижу, что ты становишься мужчиной.
Луи печально покачал головой.
– Нет! – сказал он. – Ты ошибаешься; только так как против болезни, терзающей меня, нет лекарства, я стараюсь покориться необходимости.
– Да! Надежда – основа основ любви; когда надежда существовать не может, любовь умирает.
– Ас нею умирает и тот, кто ею живет, – заметил молодой человек с меланхолической улыбкой.
Наступило молчание; Валентин первый заговорил:
– Какой прекрасный край! – вскричал он с энтузиазмом, проглатывая огромный кусок сала.
– Да, но дороги трудные.
– Кто знает? – сказал Валентин. – Может быть, эти дороги ведут в рай! А ты, Цезарь, – прибавил он, обращаясь к собаке, – что ты думаешь о нашем путешествии, мой милый?
Собака замахала хвостом, устремив на хозяина свои умные глаза. Но вдруг она перестала жевать, подняла голову, навострила уши и глухо заворчала.
– Молчать, Цезарь! – сказал Валентин. – Ты знаешь, что мы в пустыне, а в пустынях не бывает никого!
Цезарь однако не унимался.
– Гм! – сказал Луи. – Я не разделяю твоего мнения, Валентин, и думаю, что американские пустыни обитаемы.
– Может быть, ты и прав.
– Во всяком случае нам следовало бы принять некоторые предосторожности.
– Сейчас узнаем, – сказал Валентин и, обратившись к собаке, прибавил: – А! Ты не хочешь замолчать, Цезарь... Это становится невыносимо; посмотрим, что рассердило тебя? Ты почуял оленя что ли? Это было бы кстати для нас.
Он встал, бросил вокруг себя вопросительный взгляд и тотчас же наклонился схватить свою винтовку, сделав знак Луи, чтобы и он сделал то же самое.
– Черт побери! – сказал он. – Цезарь был прав... Посмотри, Луи!
Граф устремил взор в ту сторону, куда указывал Валентин.
– О! – сказал он. – Это что такое?
– Гм! Кажется нам придется подраться.
– Пожалуй! – отвечал Луи, заряжая винтовку.
Десять индейцев, вооруженных с ног до головы, верхом на великолепных лошадях, остановились в двадцати пяти шагах от путешественников, хотя те не могли понять, как они успели подъехать так близко, не будучи примеченными.
Ароканские воины, неподвижные и бесстрастные, не делали ни малейшего движения, но смотрели на обоих французов с таким вниманием, которое Валентин, не весьма терпеливый по характеру, начал находить чрезвычайно неуместным.
