Она подвинулась, чтобы одернуть платье. Пробившиеся через листву ивы солнечные лучи окрасили ее волосы в золотой, янтарный и сандаловый цвета. В ней не было ничего от женщины, оплакивающей мужа, скорее она выглядела как языческая богиня, изгибы ее тела, казалось, сулили плодородие и жизнь. Стивен сглотнул.
— Джордан был недостаточно добр к вам?
— Ну, бить он меня, конечно, не бил, но зато оказался отчаянным гулякой, ни одну юбку не пропустит. В первый раз я была ужасна потрясена. Я думала, что все мужчины такие же, как мой отец, который не глядел ни на одну женщину, кроме Марии. Но Чарлз, как я уже сказала, не пропускал ни одной юбки. — Она сделала гримасу. — Во всяком случае, он исцелил меня от романтических иллюзий, что не так уж плохо.
Стивен представил себе, какой лучезарной невестой была Розалинда. Она с бесконечной щедростью отдала свое тело и душу. И этот величайший дар достался самовлюбленной свинье.
— До чего глуп оказался этот Джордан: не оценил, каким сокровищем владеет.
— Честно говоря, я тоже так считаю, — с легким юмором сказала Розалинда. — Она скрутила свои сверкающие косички в толстый узел на затылке и закрепила его заколкой. — Но если Джордан и думал, то не головой, а другой, нижней частью тела.
Стивен кисло усмехнулся:
— Мужчинам это свойственно. Как он умер?
Она проследила взглядом за сверкающим зимородком, которым с громким плеском погрузился в волу.
— Мы были женаты три года, когда ему предложили ангажемент в дублинском театре. Он сказал, что это блистательная возможность, и тут же выехал в Ирландию. По приезде, освоившись на месте, он должен был прислать за мной, но тянул с этим. Через шесть месяцев его убил муж соблазненной им женщины.
Стивен вздрогнул:
— Господи, какой драматический эффект! Хотя драма, в сущности, обернулась фарсом.
По губам Розалинды скользнула улыбка.
— Совершенно верно. Я сожалела о Чарлзе, но никогда не могла простить ему отвратительного вкуса, приведшего к такому плачевному концу.
Их глаза встретились, и оба они рассмеялись. За последние две недели в памяти Стивена отпечатались сотни разных образов Розалинды; но такой она запомнилась ему больше всего: смеющейся с грустным сочувствием женщины, которая знает мир и сознает, что смех — лучшее противоядие от насылаемых жизнью испытаний.
Кляня судьбу, которая свела их слишком поздно, он встал и протянул руку:
— Пора возвращаться домой, леди Калибан. Есть ли более короткий путь, чем вдоль реки?
Взяв его за руку, она легко вскочила на ноги, стройная, как богиня.
— Вот это поле выведет нас к переулку, ведущему прямо в город.
Он положил ее руку на согнутый локоть, чтобы их возвращение выглядело не так вызывающе. Впрочем, это мало что меняло. В самом дыхании Розалинды, казалось, таился вызов.
К тому времени когда они вышли к тихому переулку, Розалинда полностью обрела утраченное самообладание и они безмятежно болтали о предстоящем спектакле. И все же в глубине души оба ощущали, что этот золотистый день заканчивается с неумолимостью песочных часов. Отныне они уже не смогут встречаться в такой интимной обстановке. Слишком рискованно.
Очередной поворот дороги вывел их к открытой повозке. Ее кучер резко переругивался с жилистым всадником. Слыша сердитые голоса, Розалинда нахмурилась.
— Они спорят с такой яростью, точно готовы убить друг друга. Хотела бы я знать, из-за чего вся эта свара?
Из повозки послышался пронзительный вопль женщины.
— Дьявольщина! — Оставив Розалинду, Стивен подошел к повозке. — Кто-нибудь сильно пострадал?
Кучер, дюжий мужчина с грубыми чертами лица, пожал плечами:
— Эта крикунья, кажется, собирается рожать. — Повернувшись, он пролаял через плечо: — Говорю же тебе, не вопи, девка, пока мы не выедем из прихода Коули.
— Я же предупреждал тебя, чтобы ты ехал с ней дальше! — кричал всадник: — Жители Уиткома отнюдь не желают платить за ее ублюдка.
Лицо Стивена потемнело, он тихо выругался. Приблизившись к нему, Розалинда спокойно спросила:
— Что происходит?
— В соответствии с законом о бедняках плата за содержание незаконнорожденного определяется местом рождения, — мрачно объяснил он. — Поэтому некоторые прихожане стараются выдворить роженицу из своего прихода, чтобы избавиться от необходимости содержать ее и ребенка.
Снова услышав отчаянный крик, донесшийся из повозки, Розалинда больше не могла сдерживаться. Оглядев спорящих, она яростно сказала:
— Люди вы или звери? Пока вы тут ссоритесь, бедная женщина еле жива.
Мужчины прекратили спор; неловко ерзая в седле, всадник сказал:
— Это не моя вина. Я Джозеф Браун, олдермен Уиткома. Случайно проезжая здесь, я заметил, что этот человек из прихода Коули пытается ввезти роженицу на нашу территорию. Приходский совет Коули славится умением перекладывать ответственность на других. — Он грозно уставился на возницу. — А всю грязную работу поручают этому вот сторожу Крейну.
Сторож хрипло рассмеялся:
— Да, уж я-то чертовски хорошо знаю свое дело. Как только я проеду вон тот вяз, и девица, и ее щенок — ваши. — Не обращая внимания на гневный протест Брауна, он взмахнул кнутом.
С каменным лицом Стивен вышел на дорогу и схватил обеих лошадей под уздцы. Остановив таким образом упряжку, он позвал Розалинду:
— Залезьте в повозку и посмотрите, как чувствует себя роженица.
— Не суйся не в свое дело, черт бы тебя побрал! — взревел Крейн. — Я все равно отвезу эту суку в Уитком. — И он угрожающе взмахнул кнутом.
Стивен поспешил поднять руку, защищая лицо. В следующий миг кнут, щелкнув, обвился вокруг его руки. С кошачьей быстротой он схватился за ремень обеими руками и вырвал кнутовище у Крейна. Кнут пролетел по воздуху, как разъяренная змея.
Легко нагнувшись, Стивен схватил кнутовище правой рукой. Затем с угрожающим спокойствием взмахнул Кнутом.
— Или ты закроешь свой рот и останешься на месте, или пожалеешь, что родился на свет, — произнес он голосом, способным, казалось, разрезать стекло. — Уж можешь мне поверить.
Крейн побледнел, а Браун сглотнул, явно успокоенный тем, что гнев Стивена направлен не на него. Розалинда с открытым ртом смотрела, как Стивен превратился в необыкновенно властного человека, которому вряд ли кто отважился бы возражать.
Услышав стон, она сразу же очнулась и вскарабкалась по заднему колесу на повозку. Там на сене лежала испуганная девушка лет семнадцати-восемнадцати. До беременности она, вероятно, выглядела вполне хорошенькой, но сейчас все ее разбухшее тело корчилось от боли, а обильно смоченные потом каштановые волосы приклеились ко лбу.
