Перед Евграфом Николаевичем проплывают картины детства. Десятилетним мальчишкой, в 1901 году, переступил он порог Киевского кадетского корпуса. Такова была воля отца. "Пусть наш род будет военным, ты должен это понять!" — говорил сыну Крутень-старший. Евграф (названный так в честь деда, тоже военного) не противился. Как и многих его влекли оружие, блестящие мундиры, возможные баталии. Правда, порой невыносимым казался строгий режим корпуса, издевательства старших кадетов. Втайне глотал он ребяческие слезы.
В редкие часы увольнения мать Каролина Карловна старалась обласкать сына, неизменно спрашивала:
— Как ты там живешь в корпусе, Графчик? Не тяжело тебе?
— Привык, мама, — отвечал он.
— Ну и хорошо. Мне, конечно, хотелось бы, чтобы ты был всегда рядом, рос на моих глазах. Но отец…
— Так надо, Каролина, — перебивал ее Николай Евграфович. — Ему суждена военная стезя, будет, как и я, офицером. Другого пути нет. И не сюсюкай ты, пожалуйста, с сыном. Он должен воспитываться в суровости, в спартанском духе.
Каролина Карловна умолкала. Она тоже происходила из военной семьи, но все же мечтала о другой карьере для сына — ведь Евграф рос одаренным мальчиком, хорошо рисовал, был пытлив, любознателен.
Часы, проведенные дома, были для Евграфа настоящим праздником. По ночам, лежа на жесткой койке кадетского корпуса, он вспоминал теплые руки матери, ее любящие глаза, в которых виделись и радость, и боль, и надежда…
И вдруг все это оборвалось. Придя домой в очередное увольнение, он не увидел матери. Квартира казалась опустевшей, неуютной, не было в ней прежнего тепла. Отец сидел за столом, стиснув голову ладонями.
— А где мама? — спросил Евграф, уже чувствуя что-то недоброе.
— Оставила нас мама, сынок, — горестно сказал отец. — Теперь мы с тобой и Ксенюшкой осиротели.
— Как это оставила?
— Ушла, уехала от нас с другим. Сейчас ты это не поймешь. Уразумеешь потом, когда повзрослеешь.
Но тогда сын расценил поступок матери как коварную измену.
Воспоминания, воспоминания… Сколько с тех пор прошло лет. Нынче ему уже двадцать пять. Удастся ли выжить среди бурного лихолетья? Он себя не щадит и щадить не будет. Кроме того, как командир, должен подавать подчиненным пример мужества и стойкости, боевого умения.
Из состояния задумчивости, погруженности в себя Евграфа Николаевича вывел чей-то громкий голос:
— Осколочными по противнику, прицел тридцать, огонь!
Рядом на скамейку опустился офицер с рукой на черной перевязи и смеющимися глазами. Что-то знакомое в его бледном лице.
— Не узнаешь? А еще однокашник, птенец из Константиновского артиллерийского гнезда!
В голосе поручика настоящая обида. Евграф смотрит на него и вдруг оживляется:
— Радаев! Андрей! Ты ли это?
— Я, это я, мой друг, так же как ты — Граф Крутень. Здравствуй, штабс-капитан!
Он обнимает Крутеня здоровой рукой.
— Рад, очень рад нашей встрече, — взволнованно говорит летчик. — Но тебя не узнать. Такие лихие усы…
— На фронте не только усы, впору бороду отпустить. А ты переметнулся в авиацию, изменил племени российских пушкарей?
— Так уж вышло, Андрей. На каком фронте воевал? Где ранение получил?
— На Западном. Там тюкнул в мое плечо осколок немецкой бомбы. Кость перешиб. Списывают меня с военной службы. А жаль. Столько лет отдано армии…
— Ты говоришь: немецкая бомба тюкнула? Значит, с самолета сбросили бомбы на артиллерийские позиции?
— Именно так. Появились в небе сразу три "альбатроса" и пошвыряли на нашу батарею железные гостинцы. Два орудийных расчета скосило.
Беспокойство охватывает штабс-капитана, он хочет в деталях узнать обстановку того налета.
— А наши аэропланы не появлялись?
— Прилетел один с опозданием, когда дело было сделано. Погнался за теми "альбатросами", да, видно, пулемет у него заело. Повернул восвояси, и ему досталось.
— Да, все так! — горячо восклицает Крутень. — Так, как не должно быть! На фронте, я тоже с Западного, засилие германской авиации. А у нас не хватает аэропланов. Те, что имеются, уступают немецким. Летчики в большинстве надежные, а противостоять германцам и австриякам не могут все по той же причине.
— Расскажи, Евграф, о себе. Знаю, что асом стал, в газетах пишут, уже штабс-капитан.
— Нечем хвастаться пока что, Андрей. Мало еще сделано…
Долго длился их разговор о фронтовых делах…
— Давай-ка, Евграф, отметим нашу встречу по-офицерски, — предложил в заключение Радаев. — Я тут встал на постой к одной молоденькой киевляночке. Ничего дива, а у нее есть подружка такого же плана. Словом, кутнем, забудем все трагедии войны. Согласен?
— Нет, Андрей, не могу, — твердо ответил Крутень, — не могу и не хочу. Мне вечером надо встретиться с одной девушкой. Я однолюб, славный мой поручик Радаев.
— Ну а завтра заглянешь ко мне?
— Завтра утром встреча с великим князем Александром, что заведует душами летчиков.
— С самим великим?
— Точно так. Буду просить у него новые аэропланы, чтобы на них достойно защищать наземные войска. Понимаешь?
— Понимать-то понимаю, но огорчен, что так скоро приходится расставаться с однокашником.
— Ничего не поделаешь.
Ровно в 10 утра Крутень был в приемной заведующего авиацией и воздухоплаванием в действующей армии.
Адъютант придирчиво осмотрел офицера.
— Вы точны, штабс-капитан. Входите.
Просторный кабинет щедро освещен солнцем. В массивном кресле, увенчанном эмблемой "Н I", сидит великий князь Александр Михайлович. У него борода и усы а-ля Николай II. Холеное лицо, на котором мерцают серые глаза с покрасневшими белками. Сильно облысевшая небольшая голова. Великий князь по званию генерал-адъютант его императорского величества.
Ваше императорское высочество, штабс-капитан Крутень прибыл по вашему распоряжению.
Александр с минуту изучающе смотрит на штабс-капитана Крутеня, а тот вспоминает все, что знает об августейшем. Военную службу начал моряком, командовал миноносцем, совершил кругосветное плавание на корвете "Рында". Потом командовал эскадренным миноносцем "Ростислав". Под его опекой строился военно-морской флот. Затем великий князь перекинулся на воздушный флот, который создавался на добровольные пожертвования. Казалось" он лихорадочно ищет для себя поле деятельности, стремится быть всегда на виду. Ему нравится вершить судьбами людей, награждать орденами, отдавать приказы. Играет в демократизм, а это, по его мнению, должно означать близость к народу. Что для него один из множества летчиков? Единица. И тем не менее великий князь поздравил по телеграфу штабс-капитана Крутеня с награждением Георгиевским крестом. Но хорошо ли он знает то дело, за которое взялся? Заведующему авиацией и воздухоплаванием действующей армии положено мыслить о стратегии и тактике воздушного флота на фронтах, разбираться в марках аэропланов, заботиться о снабжении авиаотрядов аппаратами новейших марок, не уступающих немецким самолетам. А на деле? Все его старания сводятся к укомплектовыванию авиачастей пилотами и посылке в действующую армию тех аэропланов, которые имеются в наличии, плохи они или хороши. Он ни разу не был на фронте, не задумывался над нуждами и заботами военных летчиков. Нередко он путает номера отрядов и их командиров, отдает приказы о перемещениях, которые невозможно выполнить, и его поправляет генерал Барсов, начальник канцелярии. Зато великий князь — один из отпрысков династии Романовых, трехсотлетие которой недавно с великой помпой праздновалось в стране…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
