Все эти нелепые мысли роятся в моей голове, пока я заполняю мелким нечитабельным почерком девять одинаковых бумажек — по три на брата. Так уж повелось, что я всегда заполняю декларации и за себя, и за Валентину, и за Машу. Сначала им не давался английский язык и они терзали меня бесконечными вопросами типа что такое «экспайрэд», а позже эта нудная бумажная операция как бы естественным ходом событий (а точнее, обыкновенной леностью жены и дочери) навсегда закрепилась за мной.
Таможня, в ее натуральном хрестоматийном виде, в Эквадоре, собственно говоря, отсутствует. То есть никто не сует нос в ваши сумки и не просвечивает их рентгеном. Прайвит пропети уважается высоко, почти как в развитых странах Азии. Но зато вас встречает придирчивый (временами несколько нахальный) офицер, у которого может оказаться целая дюжина лишних (с вашей точки зрения) вопросов. Офицер-пограничник на въезде в страну и офицер-пограничник на выезде — совершенно различные люди. Первый излучает «добро пожаловать» каждым квадратным сантиметром своей физиономии. Что же до второго, то показно натянутым взглядом он как бы говорит вам: «Я, конечно, не проверяю вас, но я-то хорошо знаю, что у вас оч-чень многое не в порядке».
А у нас, как назло, все в полном порядке. Печально повертев розовые и белые бумажки, офицер с большой неохотой, с видом напряженной внутренней борьбы, пришлепывает их крошечным штемпелем и этим же штемпелем свирепо пачкает наши паспорта. Все, трехмесячная виза потеряна. Теперь мы вообще без виз. Какая досада! Впрочем, достаточно всего лишь войти в зал, выйти через другие двери и вновь пересечь эквадорскую границу, чтобы совершить хадж обновления виз.
Правда, знающие люди предостерегают, что иногда этот фокус не получается и заканчивается административной поркой в виде штрафа и что много разумнее и приятнее добраться автобусом до города Тулкан, пограничного с Колумбией. Это совсем недалеко. В Эквадоре вообще не бывает далеко. А в Тулкане, уже без малейших препятствий, нужно пройти пешком в Колумбию, сделать по ее территории шагов десять — пятнадцать, развернуться на сто восемьдесят градусов и снова войти в Эквадор. Новенькая трехмесячная виза у вас в кармане. И всех-то расходов — билет на автобус и килограмм апельсинов на дорогу.
Мы входим в залы ожидания. Внутри все как-то перемешано: магазинчики, павильончики, лестницы, неясные указатели неизвестно чего и непонятно куда. Спасают ситуацию стюардессы. Оказывается, у каждой авиакомпании, летающей регулярными рейсами на Кито, в аэропорту имеется свой павильончик, то есть довольно большая комната с креслами, столом, стюардессой, охранником и титаном с горячей или охлажденной, но кипяченой водой. Правда, вода в павильонах бывает и минеральная, но дела это не меняет. Здесь все просто, по-домашнему. Все друг друга знают, и многие пассажиры хорошо знакомы со стюардессами.
Я вхожу в первый попавшийся павильон, показываю билеты. «Авианка» — это авиакомпания, в чье помещение я попал. «Авиенса» — это авиакомпания, которая довезет меня до Боготы. Согласитесь, в суматохе аэровокзала (если бы там была суматоха, подобная шереметьевской!) не так уж сложно спутать «Авианку» с «Авиенсой». Но стюардесса «Авианки», уточняя, говорит, что полное название нужной мне компании — «Авиенса сервивенса». Да, такое веселенькое имечко вряд ли забудется.
«Авиенса сервивенса» расположена на втором этаже. Мы находим павильон, опускаемся в кресла и принимаемся наблюдать за пассажирами. Больше всех наше внимание притягивает белый великанский пес, похожий на сенбернара, но почему-то без пятен. Пес хорошо обучен и тщательно выстиран. Когда он проходит мимо, его шуба шелестит, как шелковые халаты медсестер в дорогой клинике. Да и сам белый пес умен, как педиатр, в его глазах — вся мудрость собачьей энциклопедии.
Самолет подкатил чуть ли не к окнам аэропорта. Мы сбежали по узкой лесенке и сразу же оказались у трапа. Это был «боинг», но я как-то забыл поглядеть на его номер. Внутри очень похоже на советский «Ту-134».
Дальше — взлет, крутой вираж над городом, поворот назад и, почти без набора высоты, полет над самыми вершинами Анд. До Боготы — всего пятьдесят минут.
Однако нам раздают закуски — большие бутерброды. И развозят напитки. Мы с Валентиной, не сговариваясь, берем по стакану льда с ромом. И по столько же кока-колы. Я наглею, прошу еще баночку пива. Мне дают. Выпиваем. Хорошо! Бутерброд, правда, жирноват, и овощей мало, да уж ладно, через полчаса будем на месте, потерпим как-нибудь. Неожиданно другая стюардесса катит по проходу еще одну коляску с напитками. Ну как мы могли отказаться? Конечно, ничего не оставалось делать — взяли еще раз по рому и по кока-коле.
— Я пиво не буду просить, — сказал я Валентине. — Неприлично.
— Глупости! — заявляет она. — Сеньорита! Пор фавор! Уна дэ… дэ…
— Сэрвэса, — выдавливаю я из себя.
Все-таки это действительно неприлично, могут принять за алкоголиков. Но стюардесса лучезарно улыбается и вручает нам по баночке. Обе выпиваю я, Валентина пиво не любит. Да и то сказать — трехградусное, одна вода.
В Боготе тоже нет никаких таможен на въезде, только будочки с пограничниками. Впрочем, вполне возможно, это и были таможенники, но в сумки они не лезут. На въезде. На выезде — совсем другое дело, выезд из Колумбии — занимательное зрелище. Все-таки кокаиновый рай, сами понимаете.
Нам дают по две недели, всего лишь по две недели. Да, мы прибыли сюда на пару дней и уже завтра летим обратно. Таможенник-пограничник прекрасно видит это по нашим билетам, но я чувствую себя оскорбленным. В Эквадоре, будь ты русский, болгарин, татарин, американец или француз, — всем дают по три месяца. Равенство, торжество демократии и справедливости. В Колумбии же американец идет за первый сорт, ему — до полугода без проблем, а мы — сорт третий, если не четвертый, нам — только две недели. Но чем же мы хуже? Наши, что ли, доллары не так аппетитно пахнут, или мы меньше платим в отеле и такси? Не понимаю.
Но я, кажется, забежал чуть вперед. Сначала все-таки были не таможенники. Сначала были коровы.
Мой прадед полжизни пробалдел колхозным пастухом. Я помню его как сейчас, как сегодня утром — рыжий, волосатый, басистый хохотун, он дожил до девяноста двух лет, дай вам Бог, дорогой читатель, побить его рекорд. Прадед дожил бы и до ста, уверяю вас, — он умер не своей смертью. Медсестра укокошила. Нет, правда. У прадеда давление, как ему казалось, погуливало, и он, доверясь советской медицине, платил фельдшерице по пятерке за визит (включая уколы, так что ей выходило чистыми четыре рубля сорок копеек). И колола она ему некий малодефицитный дезир-сульфолин-димизин. Представьте себе, что медикамент обратного действия, фантастически повышающий давление, в венгерском или австрийском варианте, не помню точно, назывался не иначе как дезит-сульфалид-номизин. Да, какое-то отличие есть, несомненно, однако его оказалось недостаточно для сельской львицы-фельдшерицы, и она, ничтоже сумняшеся, отломила головку ампулы и — буль! — впорола ее прадеду строго в вену.
