Говорят, прадед мой скончался прямо на игле — лопнула аорта или что-то в этом роде. Разумеется, все списали на преклонный возраст, а незадачливая медсестренка отделалась коротеньким испугом. Но я-то помню, как всего за два дня до смерти прадед приезжал к нам на своем грузовом мотороллере типа «Муравей», как он размахивал медвежьими лапищами и гоготал на всю улицу от переполнявшей его любви к жизни. Я многое помню и ничего не могу с собой поделать: не люблю я совмедицину, очень не люблю.
Но коров — коров обожаю. И когда с борта снижающегося самолета (красивое выражение «с борта самолета», есть в нем что-то сильное, неземное) углядел салатовые моря заливных лугов, а на лугах — сотни и сотни пестрых толстеньких буренок, сердце мое запело, весь я вернулся в шалопайное детство и вспомнил очень добрым словом своего прадеда, бессменного пастуха-ударника передового колхоза «Пролетарская воля», что под Пятигорском, где Лермонтов, Бэла, Печорин, Толстой и все такое прочее.
Колумбия — страна ковбоев. Правда, зовут их здесь бокаччо, потому что корова — бока, или, точнее, ла бока. Но сути это нисколько не меняет, местные ковбои такие же милые, щедро откормленные сливочным маслом крепкие ребята, как и мой покойный прадед, они тоже хохотуны, говоруны, отчаянные оптимисты. Только не рыжие, а все больше брюнеты. Коровкам на колумбийских пастбищах привольно, сытно. Я их видел, успел рассмотреть по дороге из аэропорта в город — превосходные животные, здоровые, есть чему позавидовать.
А кроме коров, помнится, понравились мне золотые бабочки.
Когда вы проходите по затемненному, шоколадного цвета коридору, ведущему вас от самолетов к таможне, вас окружают бабочки, золотые бабочки великого народа инков. Это, конечно, муляжи, но как похожи они на оригиналы, на те самые кусочки желтого металла, ради обладания которым испанские благодетели и миссионеры уничтожили сотни тысяч мирных людей. И теперь среди потомков тех, кто остался, кто успел тогда спрятаться в джунглях, ходит-бродит легенда о не найденных испанцами сонмах таких же вот бабочек, о кладе Мудрого Прекрасного Инки.
А вот теперь самое время вернуться к таможеннику. Он как раз занят выписыванием очередной розовой бумажки, которую просит хранить как лучшую страницу чековой книжки или хотя бы как зеницу ока. Впрочем, ему неведома эта идиома — он предупреждает о штрафах. О, как я испугался! Если бы он только знал, о чем меня только не предупреждали в иных странах, на иных границах! Чего только не было: и многотысячный (потенциально, конечно) штраф, и доведение до статуса Сидоровой козы путем применения ко мне тростниковых палок, и одиночная камера, и даже немедленный (но так и не исполненный) расстрел. Все было, всем меня пугали и стращали. Так что попридержи-ка, парень, свой пафос для амэриканос, точнее, для столь обожаемых тобою гринго. Они очень любят, когда их вот так пугают, они за это деньги платят.
А мы, удачно оторвавшись от толпы компассажиров нашего самолета, выкатываемся сквозь залы и переходы на свежий воздух. Да уж, истинно говорю я вам, свеж воздух в Боготе! Разве что Чегемское ущелье сравнится своей свежестью с местными прохладными потоками.
Но долой романтику, пора заняться делом. Первое дело — отель.
Я, наверное, по натуре игрок, плохой игрок, надо признать, увлекающийся, но не могу не поиграть с судьбой даже в такие мелкие игры, как отель и резервирование номера. То есть принципиально не резервирую. И наслаждаюсь, когда клерк-ресэптионист выкатывает свои ясны очи и в ужасе произносит:
— Ноу рэсэрвэйшн?
— Ноу, ноу! — трясу я башкой, как собака, которой в ухо влетела пчела.
Глаза несчастного клерка продолжают рискованный процесс вылезания из орбит, но руки уже несмело стучат по клавишам компьютера — ресэптионист все же пытается спасти деньги своего отеля, не отпустить меня. И что же вы думаете? Ведь есть же, всегда есть! Хоть какой-нибудь завалящий резерв, но обязательно найдется, даже в самый пиковый туристический сезон. И надо вам сказать, что именно благодаря этому моему фортелю нас нередко поселяли в спецномера, то есть классом гора-а-аздо выше, и мы рывком обгоняли тех слабаков, которые, как маменькины сынки и примерные пионеры, старательно резервировали номера еще будучи дома, и к тому же платили за это дополнительные деньги, в отличие от нас.
За полчаса до вылета из китийского аэропорта я знал о Боготе только то, что это столица Колумбии. И все. И ни слова больше. И уж тем более ничего не знал ни об отелях, ни о ценах на их услуги. А в самолете достал из проволочной корзинки какую-то измятую колумбийскую газетку и без особого труда нашел объявления трех, скажем так, гостиниц, то есть достаточно дешевых, но вполне приемлемых учреждений. Я вырезал эти объявления, прочертив бумагу ногтем, и теперь, садясь в такси, с видом знатока и старожила объявил:
— Авенида Эльдорадо и Каррэра дьес (авеню Эльдорадо и дорога десять).
На что таксист почему-то приподнял брови (я увидел это в зеркало) и так и остался до конца пути с приподнятыми бровями. Но через полминуты он обернулся и переспросил:.
— Каррэра дьес, сэньор?
— Си, дьес А, — сказал я.
Шофер кивнул и придавил железку.
Моя душа заулыбалась при виде теплых весенних лужиц на асфальте. Я смотрел по сторонам и думал: разве не странно находиться в Колумбии, но ехать по дороге на Минеральные Воды? Если бы не смуглолицый таксист и не разноцветные номерные знаки машин, никто не смог бы переубедить меня, что я не подъезжаю к Минводам со стороны Георгиевска. Природа, вся живая природа, вместе с акациями и тополями, с мокрым летним воздухом, с запахом скошенной травы и трактора — все было точной копией столь знакомых сердцу мест. А может быть, Минводы — это просто копия пригородов Боготы?
Однако Богота приберегла и еще одну забавную шутку: над городом возвышается гора, как две капли воды похожая на дневную китийскую Пичинчу. Да, в сотворенных руками человека деталях чувствовалась неидентичность, как если бы на двух малышек-близняшек надели разные шапочки. Но это детали, а сама гора — точь-в-точь Пичинча. Разве что потемнела немного от глубокого синего минводского неба.
А пока я ничего не знаю о местных горах и холмах, их не видно за деревьями, за аттракционами парка, мимо которого мы проезжаем, за обляпанными грязью, явно сельскими грузовиками, которые толпятся на трассе, будто сонные бычки. Я привык к европейскому календарю, к перетеканию сезонов, и мое тело и даже мой мозг не принимает всерьез эти картины. Подмосковная весна отшумела и давно забылась, там теперь июль, жара, все в отпусках, на дачах, с лопатами и тяпками в руках, а по вечерам жарят мясо на палочках или сосиски, что проще и быстрее, и пьют тщательно охлажденную водку. Лето.
