Итак, по причине ли обстоятельств своего рождения, или же по меланхолическому от природы складу, но Эсмонд университетские годы свои провел большею частью в одиночестве, не обладая достаточным честолюбием, чтобы домогаться особых отличий в учении, и не стремясь разделять утехи и ребяческие шалости своих сотоварищей, которые все почти были двумя-тремя годами моложе его. Он уверил себя, что товарищи по колледжу косятся на него из-за его происхождения, и поэтому держался от них в стороне. Быть может, в том недружелюбии, которое, как ему казалось, сквозило в их обхождении, был повинен он сам, ибо ныне, когда он оглядывается на пройденный путь, его поведение в те годы представляется ему замкнутым и высокомерным. Но во всяком случае он так же был податлив на ласку, как чувствителен к злу и обиде; и хоть большею частью пребывал в одиночестве, все же к немногим своим друзьям питал самую теплую привязанность.
Одним из этих друзей был некий чудаковатый джентльмен, который проживал при университете, не будучи членом его, и преподавал студентам науку, которой с трудом находилось место в программах университетских курсов. То был француз-офицер, который бежал из родной страны во времена гонений на протестантов и обосновался в Кембридже, где обучая студентов искусству владения рапирой и содержал фехтовальный зал. Хоть он и называл себя протестантом, однако ходили слухи, что monsieur Моро — переодетый иезуит; и в самом деле, он представил партии тори, которая пользовалась в университете большим влиянием, весьма убедительные рекомендации и легко мог оказаться одним из многочисленных агентов короля Иакова. Эсмонду общество этого джентльмена пришлось куда более по душе, нежели беседы университетского духовенства; он никогда не уставал слушать рассказы Моро о походах Тюренна и Конде, в которых тот принимал участие; а так как Эсмонд с детства отлично владел французским языком, не слишком распространенным в университетских стенах, то и он, в свою очередь, полюбился старому учителю фехтования, который охотно беседовал с ним и весьма усовершенствовал навыки мистера Эсмонда в благородном искусстве de l'escrime [22].
В конце следующего семестра Эсмонду предстояло сдать экзамен на степень бакалавра искусств, а затем, в положенное время, надеть священническое платье и белый воротник, согласно желанию его любящей госпожи. Том Тэшер был уже в ту пору пастором и действительным членом своего колледжа; и Гарри чувствовал в душе, что охотно уступил бы Тому свое право на Каслвудский приход и что кафедра проповедника отнюдь не является его призванием. Но так как послушание дорогой госпоже он почитал своей первейшей обязанностью и знал, что огорчит ее своим отказом, он решил даже намеком не выдавать ей своего нерасположения к клерикальной карьере; и, затаив недовольство, отправился в Каслвуд, чтобы в последний раз провести там каникулы перед принятием духовного сана.
Глава XI
Я приезжаю на каникулы в Каслвуд и убеждаюсь, что в доме неладно
На третий год своего пребывания в колледже Эсмонд, как обычно, приехал летом в Каслвуд, и вновь его охватило то чувство радостного волнения, которое он испытывал всякий раз, возвращаясь в дом, где прожил столько лет, и встречая знакомый ласковый взгляд своей госпожи. Вместе с детьми (без них он редко видел ее теперь) она вышла ему навстречу. Мисс Беатриса так выросла за это время, что Гарри не сразу решился ее поцеловать; а когда он все же попытался сделать это, она покраснела и отстранилась, хотя охотно приняла подобное приветствие и даже сама тому способствовала, едва только они остались наедине. Молодой лорд заметно подрос и наружностью стал походить на своего бравого отца, но глаза у пего были материнские; сама леди Каслвуд тоже как будто выросла с тех пор, как Гарри видел ее в последний раз, осанка ее сделалась горделивее, стан округлился, в чертах, все так же исполненных кротости и дружелюбия, появилось что-то властное и решительное, чего не было прежде в милом и ясном облике, который столь преданно хранил в своей памяти Гарри. Когда она заговорила, новые потки в ее голосе, глубокие и печальные, так поразили Эсмонда, что при первых же словах приветствия он изумленно поднял на нее глаза, но она тотчас же опустила свои и все время упорно избегала встречаться с ним взглядом. Словно какое-то глубокое и тайное горе слышалось в этом низком волнующем голосе, отражалось во взгляде печальных светлых глаз, и от этого неизъяснимая тревога проникла в душу Эсмонда. Миледи довольно холодно его приветствовала, чем причинила немалую боль юноше, который готов был упасть на колени и целовать край ее платья, так искренне и пылко было его уважение, его благоговение перед нею; и он с трудом отвечал на вопросы, которые она также не вполне уверенно принялась ему задавать: хорошо ли ему в Кембридже? Не слишком ли много сил отнимает учение? Она надеется, что нет. Он очень вырос и выглядит отлично.
— У него усы! — закричал Фрэнк Эсмонд.
— А почему он не в парике, как лорд Мохэи? — спросила мисс Беатриса. Милорд говорит, что теперь никто не носит своих волос.
— Вам, я думаю, лучше всего будет в вашей прежней комнате, — сказала миледи. — Кажется, домоправительница уже приготовила ее для вас.
— Да ведь вы, матушка, сами десять раз заходили туда в эти три дня! воскликнул Фрэнк.
— Да, да, и цветов она нарвала, из тех, что вы посадили у меня в садике, — помните, давным-давно, когда я была еще маленькой девочкой, подхватила мисс Беатриса, привстав на цыпочки. — Нарвала и поставила к вам на подоконник.
— Помню, когда вы поправлялись после болезни, вы часто говорили, что любите розы, — сказала миледи, сама зардевшись, как роза. Все вместе отправились проводить Гарри Эсмонда в его комнату; дети бежали впереди, Гарри, подав руку своей госпоже, следовал за ними.
Старую комнатку заботливо приукрасили и убрали к его приезду. На окне стояли цветы в фарфоровой вазе, а на кровати лежало новое покрывало работы самой миледи, как поспешила сообщить болтушка Беатриса. В очаге потрескивало пламя, хотя уже наступил июнь. Должно быть, миледи нашла, что в комнате недостаточно тепло. Все было сделано для того, чтобы ему было хорошо и уютно. "Вы теперь уже не паж, а джентльмен и наш кузен и будете всюду ходить вместе с отцом и матушкой", — сказали дети. И, оставшись один, в порыве любви и признательности, переполнивших его сердце, он бросился на колени подле своей узкой кроватки и призвал благословение божие на тех, кто был так добр к нему.
От детей, которые всегда выдают домашние тайны, он скоро узнал все, что произошло в семье за это время. Папенька два раза ездил в Лондон. Он теперь часто отлучается из дому. Он возил Беатрису в Вестлендс, и оказалось, что она выше ростом второй дочери сэра Джорджа Харпера, хоть та двумя годами старше. Он возил Беатрису и Фрэнка в Беллминстер, и Фрэнк победил сына лорда Беллминстера в кулачном поединке — об этом, смеясь, рассказывал Эсмонду и сам милорд. У него теперь часто гостят разные джентльмены, и он выписал из Лондона новую игру; игра французская, называется бильярд, — говорят, французский король мастер играть в нее; а вдовствующая леди Каслвуд прислала Беатрисе подарок; а отец завел новый кабриолет с двумя маленькими лошадками, которыми правит сам, а в карете теперь ездит только матушка; а доктор Тэшер — противный старый ворчун, и они не хотят у него учиться, и отец позволил бы им не учиться, он всегда смеется, когда застает их за книгами, но матушка хочет, чтобы они были ученые, и сама учит их разным наукам, и потом "папенька, по-моему, не любит маменьку", — сказала мисс Беатриса, широко раскрыв свои и без того большие глаза. За этой болтовней она успела совсем близко подойти к Гарри Эсмонду, усесться к нему на колени и внимательно рассмотреть все подробности его одежды и все достоинства и недостатки его некрасивого лица.
— Ты не должна говорить, что отец не любит маменьку, — вступился ее брат, услышав ее признание. — Маменька никогда так не говорит и тебе тоже запретила.
Итак, вот отчего глаза леди Каслвуд подернулись грустью, а в голосе задрожали жалобные нотки. Кому не знаком этот взгляд, в котором угасло пламя любви, некогда его оживлявшее, кто не видал потухших светильников, некогда заботливо подрезанных и заправленных маслом? У каждого мужчины в доме они найдутся. От подобных живых укоров самые роскошные покои кажутся пустыми и унылыми: вид такого лица зловещей тенью омрачает наши солнечные дни. Так взаимные клятвы, и призывы к небесам, и таинство брака, и нежное доверие, и любовь, столь пылкая и верная, что, казалось бы, она должна жить вечно, все это оказывается бессильным; любовь умирает, вопреки священнику и брачному обету; и не раз мне думалось, что должно бы ввести для нее заупокойную службу, и соборование, и abi in расе [23]. Как все, что смертно, любовь имеет свой путь — свое начало, рост и гибель. Она зацветает, распускается на солнце, блекнет и увядает. Стрефон и Хлоя томятся врозь, в упоении соединяются, и вот уже слышно, что Хлоя рыдает, а Стрефон сломал на ее спине свой посох. Можно ли починить его так, чтобы не было видно следов перелома? Никакие жрецы Гименея, никакие заклинания богов не возвратят его целость!
