Так, почти незаметно для самого себя, Гарри Эсмонд оказался посвященным в семейную тайну своих покровителей. Все обстоятельства ее складывались у него на глазах еще два года назад, но тогда он был слишком молод, чтобы понимать; книги, размышления и жизненный опыт сделали его взрослей; и одна из сокровеннейших печалей жизни, никогда не знавшей истинного счастья, раскрылась перед ним теперь, требуя от него понимания и сочувствия горю, которому он бессилен был помочь.
Здесь уже упоминалось о том, что милорд не пожелал ни присягнуть на верность новому королю, ни занять свое место среди пэров Ирландии, где у него были земли, принадлежавшие ему, впрочем, только на бумаге; он также отказался от звания пэра Англии, которым правительство короля Вильгельма пыталось купить его преданность. Последнее он мог бы принять и, наверное, принял бы, если б не настойчивые увещания жены, которая пользовалась большею властью над убеждениями мужа, нежели над его поступками, и которая, будучи женщиной честной и прямодушной и зная лишь одну веру и один закон, ни за что не согласилась бы нарушить верность царственным изгнанникам или признать иного государя, кроме короля Иакова; и хотя она соблюдала догмат покорности властям предержащим, но твердо стояла на том, что никакой соблазн не заставит ее признать принца Оранского законным монархом или допустить, чтобы ее супруг пошел на это. Итак, лорд Каслвуд почти до конца своих дней оставался в числе неприсягнувших, хотя подобная жертва стоила ему немалых огорчений и способствовала подчас его дурному расположению духа.
Известно, что в первые годы после революции, да и до самой смерти короля Вильгельма не прекращались интриги, имевшие целью реставрацию изгнанных Стюартов; но если сам милорд Каслвуд, что весьма вероятно, я принимал в них участие, то лишь недолго и притом в те времена, когда Гарри Эсмонд был слишком еще юн, чтобы ему можно было доверить столь важную тайну.
Но в 1695 году, когда сэр Джон Фенвик, полковник Ловик и другие задумали подстеречь и захватить короля Вильгельма на пути из Хэмптон-Корта в Лондон и с этой целью составили заговор, в котором приняло участие много родовитых и высокопоставленных особ, в Каслвуде появился однажды патер Холт и с ним некий его друг, молодой дворянин, к которому милорд и сам патер относились, как нетрудно было заметить, с необычной почтительностью. Гарри Эсмонд видел этого дворянина и, как показано будет в дальнейшем, узнал его, когда привелось встретиться снова; и ныне, вспоминая об этом, он нимало не сомневается, что милорд виконт был в какой-то мере причастен к тем делам, ради которых патер Холт постоянно пребывал в разъездах, то и дело меняя имя и платье. Спутника патера называли капитаном Джеймсом, но впоследствии Гарри Эсмонд встретил его под иным именем и в ином обличье.
На следующий год заговор Фенвика был раскрыт и, сделавшись достоянием истории, закончился казнью сэра Джона и многих других, которые стойко приняли кару за свое преступление; декан Армстронг, отец миледи, мистер Кольер и еще несколько священников из числа неприсягнувших проводили их к Тайберну и дали им у подножия виселицы отпущение грехов.
Известно, что при аресте сэра Джона раскрылись имена многих джентльменов, участвовавших в заговоре; однако же принц, являя благородную мудрость и милосердие, сжег доставленный ему список заговорщиков и сказал, что более ничего не желает знать об этом деле. Вот тогда-то лорд Каслвуд, призывая небо в свидетели, дал торжественную клятву никогда не принимать участия в каких-либо действиях, направленных против этого мужественного и великодушного человека; так он и заявил Холту, когда неутомимый патер прибыл в Каслвуд с целью втянуть его в новый заговор. После этого милорд всегда отзывался о короле Вильгельме, как о человеке мудром, доблестном и поистине великом, каким он и был на самом деле. Что же до миледи Эсмонд, то она, по собственному признанию, никогда не могла простить королю, во-первых, того, что он отнял трон у своего тестя, а во-вторых, того, что он был неверен своей жене, принцессе Марии. Право же, если бы Нерон воскрес и сделался королем Англии и добрым семьянином, женщины простили бы его. Милорд смеялся над возражениями жены — мерило добродетели было не по нем.
Последняя беседа мистера Холта с его милостью происходила во время первых каникул Гарри, когда он только что вернулся из колледжа домой (Гарри всего лишь с полчаса видел своего старого наставника и не сказал с ним двух слов наедине); и каково бы ни было содержание этой беседы, она до крайности взволновала милорда виконта — настолько, что ни от его жены, ни от молодого родственника не укрылось овладевшее им беспокойство. После отъезда Холта милорд то изводил Гарри придирками, то вдруг принимался оказывать ему преувеличенное внимание; он избегал общества жены и ее расспросов и часто бросал на детей столь мрачные и тревожные взгляды и при этом таким тоном бормотал: "Бедные дети, бедные дети!" — что те, для кого вся жизнь сводилась к угадыванию и исполнению его воли, не могли не проникнуться тревогою. Причины же подобного расположения духа каждое из близких к лорду Каслвуду лиц истолковывало по-своему.
Миледи с горькой усмешкой сказала: "Должно быть, хекстонская красотка заболела или поссорилась с ним" (ибо слабость милорда к миссис Марвуд была ей слишком хорошо известна). Юный Эсмонд опасался затруднений в денежных делах милорда, в которые он был посвящен, и полагал, что причиной его беспокойства служат чрезмерные расходы, всегда превышавшие доход.
Одним из обстоятельств, некогда снискавших молодому Эсмонду особое расположение милорда, послужило незначительное происшествие, о котором до сих пор не было упомянуто, хотя в жизни Генри Эсмонда оно сыграло немалую роль. Однажды зимним вечером, спустя несколько месяцев после водворения виконта в Каслвуде, Фрэнк — в то время совсем еще малютка — после обеда был один с отцом в комнате и, оставшись без присмотра, когда милорд задремал над своим кубком, подполз к огню; судьбе было угодно, чтобы Эсмонд, исполняя поручение миледи, вошел в комнату в тот самый миг, когда от выпавшей из камина головешки загорелось платье бедного ребенка; заслышав крик, Эсмонд тотчас же бросился вперед и сорвал пылающую одежду, причем его руки пострадали много больше, нежели ручки малютки, который кричал не столько от боли, сколько от испуга. Как видно, провидению было угодно, чтоб в ту минуту случился поблизости человек, достаточно решительный; не будь этого, мальчик, верно, сгорел бы, так как милорд после выпитого вина спал очень крепко и, даже проснувшись, едва ли нашел бы в себе присутствие духа, необходимое человеку перед лицом опасности.
После этого случая отец, не скупившийся на изъявления раскаяния и стыда и не скрывавший своего восхищения Гарри Эсмондом, которому эта ничтожная услуга придала в глазах милорда величие героя, навсегда сохранил нежнейшую привязанность к спасителю своего сына, и Гарри сделался с тех пор полноправным членом семьи. Добрая леди с величайшей заботливостью лечила его ожоги и утверждала, что само небо послало его охранять ее детей и что она будет предана ему до конца своей жизни.
Именно после этого, повинуясь более голосу любви и нежности, нежели увещаниям декана Армстронга (хотя и эти последние сыграли здесь немалую роль), Гарри окончательно перешел в лоно церкви, к которой принадлежала его дорогая госпожа и все его семейство и верным сыном которой он с тех пор всегда оставался. Что до похвальбы Доктора Тэшера, приписывавшего себе заслугу этого обращения, то даже в дни своей юности мистер Эсмонд питал к доктору такое презрение, что одной попытки Тэшера внушить ему какую-либо истину (чего он, впрочем, и не предпринимал никогда) было бы достаточно, чтобы Гарри тотчас же усомнился в ней.
Миледи редко пила вино; но несколько раз в году, как, например, в дни рождения близких (у бедного Гарри никогда его не бывало) или в годовщину памятных событий, она соглашалась пригубить бокал; 29 декабря тоже стало одним из таких дней. И вот однажды в конце этого, девяносто шестого года, недели две спустя после посещения мистера Холта, когда все семейство сидело за столом во главе с лордом Каслвудом, который все еще пребывал в самом мрачном расположении духа, миледи приказала слуге подать ей бокал вина и, глядя на мужа, с кроткой улыбкой сказала:
— Милорд, не угодно ли и вам налить себе вина, я хочу провозгласить тост.
— По какому случаю, Рэйчел? — спросил он, подставляя слуге свой пустой кубок.
— Нынче двадцать девятое декабря, — молвила миледи, обратив к Эсмонду взор, исполненный благодарности, — я пью за Гарри — да благословит его бог за спасение моего мальчика.
Милорд пристально поглядел на Гарри и осушил свой кубок, но тотчас же отставил его, с силой стукнув по столу, потом как-то странно застонал, встал и поспешно вышел из комнаты. Что бы это могло значить? Все мы чувствовали, что какое-то глубокое горе гложет его.
