как у человека, со всех сторон окруженного незримыми врагами.
Дрожащей рукой она отдала ему вырезку.
– Это статья из «Вестей Уокеши»[20]. Некто по имени Элвелл подал на тебя в суд… в связи с шахтой «Голубая звезда». Я тут и половины не понимаю.
Они продолжали сверлить друг друга глазами, и, к ее удивлению, затравленное выражение на лице мужа при этих словах сменилось облегчением.
– Так вот в чем дело! – Нед сложил вырезку привычным жестом, как складывал любую ничего не значащую бумагу. – Да что с тобой сегодня, Мэри? Я испугался, что ты и вправду получила дурные новости.
Его уверенный тон действовал успокаивающе; Мэри почувствовала, как накативший безотчетный ужас ослабевает.
– Так ты знал? И не беспокоился?
– Конечно, знал. И не беспокоился.
– Тогда о чем тут речь? Я не понимаю. В чем тебя обвиняют?
– Во всех мыслимых и немыслимых грехах. – Нед бросил вырезку на пол и опустился в кресло у камина. – Тебя интересуют подробности? Банальная ссора из-за прибыли от «Голубой звезды».
– Но кто такой Элвелл? Имя мне ни о чем не говорит.
– Один малый, которого я привлек к делу. Я тебе о нем в свое время рассказывал.
– Правда? Я, должно быть, забыла… – Мэри тщетно напрягала память. – И если ты ему помог, почему же он подал на тебя в суд?
– Наверняка связался с каким-нибудь мошенником-адвокатом, который его и науськал. Не стоит вдаваться во все эти передряги. Я всегда думал, что разговоры о делах тебя утомляют.
Мэри стало совестно. В принципе, она не одобряла привычную для американских жен отстраненность от профессиональных дел мужа, однако на практике с трудом вникала в рассказы Бойна о его многочисленных сделках. Кроме того, за время их вынужденного изгнания она еще больше уверилась в том, что в обществе, где качество жизни напрямую зависит от постоянных усилий мужа на трудовом поприще, любой выпадающий им досуг следует использовать как бегство от рутинных хлопот к той жизни, о которой они всегда мечтали. С тех пор как они оказались внутри воображаемого магического круга и обрели наконец желанный покой, Мэри раз-другой задумывалась, правильно ли поступала, но до сего дня подобные сомнения посещали ее нечасто и лишь как экскурсы буйной фантазии в прошлое. Теперь же она впервые с удивлением обнаружила, как мало знает о том материальном фундаменте, на котором зиждется ее счастье.
Безмятежный вид мужа внушал спокойствие. Однако для полной уверенности ей требовались более веские основания.
– Разве судебная тяжба тебя не заботит? Почему ты никогда о ней не упоминал?
Муж ответил сразу на оба вопроса.
– Я о ней не упоминал, потому что дело меня действительно беспокоило, вернее, раздражало. Но теперь все в прошлом. Тебе, скорее всего, прислали устаревший номер «Вестей».
У нее мгновенно отлегло от сердца.
– Ты хочешь сказать, дело закрыто? Тот человек проиграл?
Бойн едва заметно помедлил с ответом.
– Иск отозван – вот и все.
Мэри продолжала упорствовать, словно желая оправдать саму себя за то, что ее так легко выбить из колеи.
– Отозван потому, что истец понял, что у него нет шансов?
– О, ни малейших! – ответил Бойн.
Ее не оставляли смутные опасения.
– Когда был отозван иск?
Нед ответил не сразу, будто к нему вернулась прежняя неуверенность.
– Я получил известие только что, но я его ожидал.
– Только что? В одном из твоих писем?
– Да, в одном из писем.
Мэри замолчала и даже не заметила, как муж встал, пересек комнату и сел рядом. Она ощутила его тепло, только когда он обнял ее и стиснул ее пальцы в своих; медленно повернувшись, она встретила его ласковый взгляд.
– Все хорошо… Все хорошо? – прошептала она сквозь пелену рассеивающихся сомнений.
– Клянусь, никогда не бывало хорошее! – смеясь, заверил муж и прижал ее к себе.
III
Из всех воспоминаний о следующем дне самым удивительным казалось то, насколько быстро к ней вернулось чувство полнейшей безмятежности.
Оно витало в сумраке спальни с низким потолком, когда она проснулась, сошло вместе с ней к завтраку, потрескивало в пламени камина, отражалось от стенок кувшина и изгибов старинного чайника. Каким-то необъяснимым образом смутные страхи, мучившие ее накануне, особенно после получения газетной вырезки, все мрачные сомнения относительно будущего и тревожащие мысли о прошлом – будто бы разом погасили долг по довлеющему над ней моральному обязательству. Если она и не вникала в дела мужа, то лишь потому, что полностью доверяла супругу, и это доверие оправдывало подобную беспечность. Когда нависла опасность и возникли подозрения, муж доказал, что заслужил ее доверие: она еще ни разу не видела его более невозмутимым и уверенным в себе, чем после перекрестного допроса, который ему устроила. Муж словно догадался о ее сомнениях и хотел рассеять их не меньше жены.
И те, слава богу, рассеялись, как тучи. Когда Мэри вышла в сад на свой ежедневный обход, небо было по-летнему ярко-голубым. Нед остался в библиотеке, куда Мэри, проходя мимо, не преминула заглянуть, чтобы полюбоваться на спокойное лицо склонившегося над письмами мужа. Она занялась утренними делами, которые в погожие зимние дни включали заботу о разных уголках их владений почти так же, как если бы на дворе стояла весна. Перед ней открывалось несметное количество возможностей проявить потаенные сокровища этого старого жилища, не нарушая присущей ему гармонии, и зима казалась слишком короткой, чтобы спланировать все, что предстояло сделать весной и осенью. А вновь обретенное чувство безмятежности придало прогулке по саду в тот день особое очарование.
Сначала она отправилась в огород, где растянутые на шпалерах ветви груш отбрасывали на стены замысловатые тени, а голуби хлопали крыльями и ворковали над серебристой крышей голубятни. В трубах теплицы что-то поломалось; из Дорчестера должен был приехать специалист и дать заключение по бойлеру. Погрузившись во влажную духоту и пряные ароматы оранжереи, в алые и розовые оттенки старомодных экзотических растений – в Линге даже флора была в тон эпохе! – Мэри обнаружила, что мастер еще не прибыл, и, не желая в такой день оставаться внутри, снова вышла и зашагала через лужайку для игры в шары к саду за домом. Поодаль высилась заросшая травой терраса, откуда через пруд и тисовые изгороди открывался вид на удлиненный фасад дома с его витыми печными трубами и синими эркерами.
В позолоченном воздухе распахнутые окна и уютно дымящиеся трубы создавали ощущение человеческого тепла, некоего разума, постепенно созревшего на залитой солнцем стене пережитого опыта. Никогда прежде Мэри не испытывала такого единения с домом, такой уверенности в том, что он не таит
