— Это враньё! — выстреливаю резко. — Да пошёл ты!
— Ага, конечно, — его голос становится ядовитым, и от каждого слова у меня подёргивается челюсть. — Ты использовал её, а я просто решил немного помочь. Так что пиздуй в свою Испанию и не мешай мне. Ясно?
Где-то внутри щёлкает, и в секунду всё заливает злостью.
Перед глазами — Дина, её взгляд, как она отворачивается, как говорит, что это конец… А рядом Вовчик, со своей гнилой ухмылочкой. Нет, сука. Не позволю.
Я кидаюсь на него снова. Он не успевает увернуться, получает в скулу, но тут же отвечает. Удар в висок, в живот, ещё один прямо по плечу.
Мы валимся оба, катаемся по мокрой земле. Больно, грязно, адреналин в крови, дыхание рвётся клочками. Вован хватает меня за капюшон, я его отбрасываю, потом бью кулаком в грудь, потом снова.
В глазах плывёт, но останавливаться не могу.
Он орёт, матерится, сквозь зубы хрипит:
— Ты сам виноват, слышишь?! Всё сам, бля!
И опять бьёт. Я падаю, чувствую, как губа лопнула, во рту смесь крови и дождя.
Где-то над нами гремит гром, и начинает моросить. Первые холодные капли вонзаются в горячую кожу.
Потом всё сильнее: дождь льёт стеной. Мир превращается в грязь, воду и ярость.
Мы с Вовчиком дерёмся, пока не выдыхаемся полностью. Кулаки уже не слушаются, дыхания нет, сердце гулко бьётся где-то в горле.
Я валяюсь на земле, смотрю в серое небо, и струйки дождя смывают кровь с лица. Рядом лежит Вовчик, тоже вымотанный, кашляет.
Несколько минут между нами только тишина. Лишь дождь барабанит по лужам и по нашим телам.
Потом он садится, опираясь на колени, сплёвывает кровь, и хрипит:
— Ты виноват в этом всем, с самого начала. Ты использовал её ради своих целей. Ты разбил ей сердце, понял? А я его вылечу.
Он поднимается, пошатываясь, и уходит, даже не оборачиваясь.
Я остаюсь лежать. Гляжу ему вслед, и внутри всё клокочет.
— Лекарь ебучий… — рычу в пустоту, стирая грязь с лица.
Поднимаюсь медленно, будто старик.
Всё болит, в груди ебучая тяжесть. Ноги ватные, но я всё равно иду. Не знаю куда, просто вперёд.
Кажется, ещё чуть-чуть, и сорвусь на крик. Просто начну орать во все горло, чтобы хоть немного избавиться от этой режущей боли в груди.
Хочется врезать кулаком по стене, выбить из себя всё это. Но не помогает… Пусто. Сейчас, когда дождь забивает глаза, понимаю: может, в чём-то Вовчик прав.
Может, действительно я всё испоганил.
Но одно знаю точно — ему я её не отдам.
Не после всего. Не после того, как она смотрела на меня, как верила, как целовала. Ни Испания, ни долбаные билеты, ни амбиции… уже не важны.
Пусть горит всё. Пусть вместо пальм и песка будет дождь и мокрая серая земля, лишь бы она снова поверила.
Теперь моя цель уже не бегство. Теперь мой единственный чёртов смысл — вернуть Дину. Вернуть её доверие, вернуть хоть кусок того, что разрушил.
Если не сделаю этого — рассыплюсь. Просто рассыплюсь на куски и больше не соберусь.
Дохожу до стоянки, сажусь в свою тачку. Завожу двигатель. Стук поршней глушит мысли, но ненадолго. Гляжу в зеркало — губа разбита, глаз опухает. В отражении будто бы чужое лицо вижу. Человека, который сам загнал себя в эту яму.
— Молодец, сука, — говорю вслух, усмехаясь криво. — Получил, чё хотел. Бойся своих желаний, бля…
И всё равно где-то внутри тлеет тупая надежда. Может, ещё не всё потеряно. Машина трогается, колёса хлюпают в грязи. Я еду без цели, просто чтобы не стоять.
Дождь усиливается, стеклоочистители не успевают. В груди глухо бьётся лишь одно имя: Дина.
Если я не верну её… мне конец.
Теперь у меня нет Испании, нет планов, нет футбола, да и хуй с ним. Приоритеты другими стали, есть цель: вернуть её. Любой ценой.
Глава 39
Дина
Перчатки натирают кожу до покраснения. Воздух в зале тяжёлый, тягучий. Я бью по груше снова и снова, с какой-то изощренной силой, пока руки не начинают ныть. Каждый удар — как попытка выгнать из себя боль.
Но не получается.
Раньше помогало. Тренировки всегда были моей терапией: лучший способ навести порядок в голове, унять злость, собрать себя по кусочкам.
А теперь всё иначе… Как будто внутри что-то сломалось. От каждого удара не легче, а наоборот… больнее.
В груди горит. Не просто жжёт, а горит, будто кто-то поджёг изнутри. И чем сильнее я стараюсь заглушить это пламя, тем выше оно вспыхивает.
— Дин, с тобой всё хорошо? — спрашивает Михаил Витальевич. Я слышу его, но не оборачиваюсь. Ответ слетает с губ на автомате:
— Всё нормально, — выдыхаю, не прекращая бить.
— Не похоже, — тренер хмурится, отходя от ринга. Рядом мелькает Аня, подруга бросает в мою сторону осторожные взгляды, будто подозревает, что я сейчас взорвусь.
Пусть боится… Лучше так.
Я не злюсь на неё. Наверняка уже она всё знает: фотографии, слухи, весь этот фарс с моим участием, который разошёлся по универу быстрее чумы.
— Да так… один неприятный инцидент. Пустяки, — бурчу, делая ложный шаг и снова ударяю по груше.
Михаил Витальевич поджимает губы.
— Тот парень замешан?
Я замираю на секунду. Конечно, попал в точку.
— Можно и так сказать.
— Тебе он небезразличен, — произносит мягко, спокойно, как бы между делом.
— Что? С чего вы взяли? — отмахиваюсь, но голос звенит.
Сдаю позиции.
— Он тебя обидел, — не спрашивает. Констатирует факт.
— Меня невозможно обидеть, — усмехаюсь, натягивая перчатку сильнее, — А тот, кто это сделает… сами знаете.
Я бью изо всех сил, чувствую, как подступает тошнота. Как будто удар — не в грушу, а в пустоту внутри. Но пустота не исчезает.
Михаил Витальевич тяжело выдыхает.
— Дин, я вижу. Этот парень задел тебя. Если тебе будет нужна помощь… ты знаешь, где меня найти. Не носи всё в себе.
От этих слов во мне что-то дрожит. Так просто, но так по-человечески.
— Спасибо, Михаил Витальевич. Но я сама справлюсь.
— Точно?
— Уверена, — коротко киваю.
Хотя, если честно, ни в чем я уже не уверена.
Следующие дни я живу, как в тумане. Часы, сутки… всё теряет значение.
Дом, зал, душ, кровать. И снова. Круг за кругом.
Я не хожу на пары, просто пока не готова видеть его. Не готова слышать смешки за спиной, видеть жалость в глазах тех, кто знает правду.
И Ярохин молчит: ни сообщения, ни звонка. Ничего. Знает ведь, где я живу. Знает всё… Мог бы прийти, объясниться, хотя бы попробовать.
Но нет. Наверное, понял, что если появится, я ему снова двину — в этот раз не в нос, а сильно ниже.
Да и ладно. Пусть идет лесом вместе со своими оправданиями.
На третий день всё же приходится идти в универ, пропускать дальше нельзя, иначе снова рискую остаться на грани отчисления.
Ноги будто свинцовые, каждая ступенька даётся с усилием.
Едва захожу… понимаю, что была права не приходить раньше. Шепот, взгляды, едкие насмешки. Кто-то шепчет моё имя, кто-то — фамилию Ярохина. Не сомневаюсь: обсуждают именно нас.
Всё, как обычно: сначала скандал, потом слухи, потом все устанут это обсуждать и переключат свое внимание на кого-то другого. Главное — дожить до этого самого «все устанут».
Шагаю по аллее, когда вдруг слышу голос позади:
— Дина! Стой!
О нет… Этот голос принадлежит Вовчику.
Разворачиваться не хочется, говорить с ним тем более... Однако я торможу, через силу натягивая маску равнодушия.
— Привет! — улыбается он так сладко, что аж на зубах сахар скрипит. — Как ты?
— Пойдёт, — коротко отвечаю.
Он почесывает затылок, переминается с ноги на ногу:
— Слушай… та ситуация, ну, некрасивая вышла. Я же предупреждал тебя насчёт него.
О, началось. Морали… Предупреждения. Жалость.
Да ещё и от кого? От парня, который наверняка и сам был не прочь воспользоваться мной.
