сейчас называет «физико-географическим описанием» своих маршрутов. Та взволнованность, с какой он думает в это время об орочах-удэхе, скажется в книге «По Уссурийскому краю» и поможет открытию совсем в иной, неожиданной области — эта взволнованность приведет Арсеньева к созданию образа Дерсу Узала.
Между книгой «По Уссурийскому краю», работа над которой с 1912 года шла полным ходом, и замыслом монографии об орочах-удэхе несомненно существует внутренняя связь. С одной стороны, такое соседство было благотворным, мысли об удэхе, об их этике и образе жизни, предназначавшиеся, видимо, для монографии, не могли не повлиять и на обработку путевых дневников, а с другой стороны, книга «По Уссурийскому краю» требовала от автора мобилизации всех его духовных и душевных усилий и как бы оттесняла замысел об орочах-удэхе на второй план.
В июле 1913 года положение было еще, так сказать, равноправным, и Арсеньев писал Житкову: «Только что кончил и сдал рукопись в набор «Китайцы в Уссурийском крае»... Теперь за мной путевой дневник и орочи-удэхе и их язык. Эти две работы я закончу к 1914 г. Эти две работы служат мне стимулом. Я тогда только пойду вновь странствовать, когда отчитаюсь об орочах». Но в августе 1914 года положение изменилось, и в письме Штернбергу Арсеньев сообщал: «Сейчас я пишу самую большую свою книгу: «По Уссурийскому краю»... Орочей-удэхе я отложил. Торопиться с этой работой я не буду. Мне надо съездить к ним еще раз. Мы сговорились (я, Балог, Понятовский) поехать вместе к инородцам в 1915 г., когда кончится война».
Таким образом, работа над книгой «По Уссурийскому краю» всецело завладела Арсеньевым, и он подчинил ей все остальные творческие интересы.
В 1912 — 1913 годах Арсеньев не только писал «По Уссурийскому краю», а и напечатал в газете «Приамурье» ряд очерков, почти полностью вошедших впоследствии в основной текст. Это была профессиональная литературная работа, причем велась она, судя по всему, одновременно над разными местами книги.
Летом 1914 года Арсеньев познакомил Азадовского с отдельными главами будущих «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала», еще, кажется, не разделенных в авторском сознании на два тома.
«В это время, — вспоминал Азадовский, — мной были прослушаны: «Пурга на озере Ханка» (т. I, гл. VI); «Приключение на реке Арзамасовке» (там же, гл. XV); «Амба» (там же, гл. XVIII); Ли Цун-бин (т. II, гл. IX); «Голодовка на Кулумбе» (вошло в XIV главу 2-го тома: «Тяжелый переход»); «Завещание Дерсу» (там же, гл. XVIII); «Смерть Дерсу» (там же, гл. XXIV) и иск. др. Были ли все прослушанные мною главы окончательно отделанными или только первыми редакциями, подвергавшимися позже переработке, сейчас уже не помню. Должен еще прибавить, что некоторые главы и отдельные эпизоды я слушал не в чтении, а в живом рассказе Владимира Клавдиевича, который был превосходным рассказчиком. Некоторые из его очерков я слышал и в его устной передаче и читал в письменном виде — и всегда мне казалось, что устные рассказы были еще совершеннее...»
И в другой раз Азадовский повторил: «Прежде чем приступить к литературному оформлению своих воспоминаний о Дерсу, Владимир Клавдиевич очень любил рассказывать их. Я буквально почти всю эту будущую книгу прослушал сначала в замечательно увлекательных рассказах Владимира Клавдиевича. Я слышал отдельные рассказы у него в кабинете, за чайным столом у меня, в палатке на раскопках и т. д. и т. д. Мне кажется, что в рассказывании они были еще более замечательны; во всяком случае многих характерных и ярких деталей я потом не нашел в печатном тексте».
То, что Арсеньев был от природы незаурядным рассказчиком, замечал, как помним, еще и Бордаков, да и не он один. Теперь, взявшись вплотную за литературное изложение своих путешествий, Арсеньев, зная об этом своем достоинстве, старался сохранять в книге тон живого рассказа и, пожалуй, не случайно сперва «наговаривал» ее друзьям. Он охотно выносил главы будущей книги на посторонний суд, тем более что именно в этот период он сплотил вокруг себя небольшой кружок единомышленников, мнению и вкусу которых доверял.
В начале 1914 года Арсеньев писал все тому же Штернбергу: «Спешу Вас уведомить, что я образовал здесь кружок любителей этнографии (нас шесть человек, среди которых есть и М. К. Азадовский). Мы читаем и ведем собеседования, прошли весь курс Харузина и Шурца». Однако «хабаровский кружок» — его помимо Арсеньева и Азадовского посещали этнограф И. А. Лопатин, знаток древнерусского зодчества А. Н. Свирин, гидролог К. А. Гамаюнов и химик И. И. Сафонов — интересовался не одной лишь этнографией, а служил для его членов своего рода отдушиной в тех весьма неблагоприятных условиях, в каких им приходилось тогда жить и работать.
Писание книги «По Уссурийскому краю» было сопряжено со многими трудностями — и творческого, и далеко не творческого порядка.
В эту пору у Арсеньева окончательно разладились отношения с генерал-губернатором Гондатти, о чем красноречиво свидетельствуют письма Арсеньева 1914 — 1916 годов. Гондатти сам был этнографом, учеником Анучина, кончил Московский университет, считал себя знатоком Дальнего Востока и всячески добивался репутации «просвещенного» губернатора. Поначалу, когда Арсеньев, совершив свои блестящие экспедиции, перешел из военного ведомства на штатскую службу, Гондатти ему благоволил и стремился покровительствовать. В одном из писем 1914 года к Шокальскому Арсеньев писал: «Я многим обязан Н. Л. Гондатти. Он дал мне средства к жизни и время для обработки материалов. Он позволил мне заниматься дома своим делом и совершенно освободил от занятий в канцелярии».
Однако так продолжалось недолго, и в том же 1914 году Штернбергу, с которым был весьма откровенен, Арсеньев писал: «Дело в том, что Гондатти только умеет обещать и никогда слов не держит. Он много говорит, всем и все обещает, но никогда не исполняет этих обещаний! Многие из-за этого разорились — начали работать в кредит и сели на мель. Еще хуже — он отказывается от своих слов. То же самое случилось и со мной. Два года я сижу на месте и не могу закончить работы. Гондатти обещал мне дать денег на поездку и надул. Я три раза был у него, говорил с ним, он обещал — и вот до сего времени сижу безвыездно».
Через год все оставалось на той же мертвой точке. Арсеньев нервничал и опять обращался к Штернбергу: «Он любит, — писал Арсеньев про Гондатти, — чтобы его попросили, в особенности если получит письмо от какого-нибудь ученого человека или от лица высокопоставленного... Пожалуйста, попросите г-на Радлова написать Н. Л. Гондатти, чтобы он отпустил меня в эту
